Трубочку на память оставите, очень уж удобная?
— Бери, пользуйся, — разрешил Петр.
— А жалеете, что меня тогда на небо не отправили. По глазам вижу — жалеете. Ну скажите — жалеете?
— Жалею, — согласился Петр, — но ошибку можно исправить.
— И я себя казню, надо было там, на заимке, застрелить, но это тоже дело поправимое. Все еще поправимо. Мы еще такой костер запалим! Не только такая мелочь, как вы, Щербатов, но и царишки все ваши вместе с наследниками сгорят. Мы в России неистребимы. И спать вам спокойно не доведется.
«Пожалуй, что так», — молча согласился Петр, глядя на Никольского, жадно втягивавшего в себя табачный дым.
— А-тай-ди! — нараспев закричали конвойные, отсекая сердобольных баб от арестантов. — А-тай-ди!
Петр, выполняя команду, пошел, не оглядываясь, к дому, но спиной чувствовал, что вслед ему глядят леденистые глаза Никольского.
38
По вороненому стволу берданки неторопко ползла яркая божья коровка. Двигалась медленно, с перерывами, и ни разу не оскользнулась, а когда добралась до конца ствола, учуяла, что перед ней обрыв, и замерла.
Лежал он в развилке старой большой ветлы, положив на спину несколько разлапистых сломанных веток так, чтобы они и голову ему закрывали.
А долгожданный момент все не наступал.
«Плюнь, плюнь и забудь! — пытался приказать самому себе Петр, изнывая от неподвижности и тяжелого духа усыхающей листвы. — Ты же не убийца! Тем более — не в бою!» Но, мысленно произнося эти слова, он им не подчинялся и продолжал лежать и вглядываться в недалекий частокол, посеревший своими верхушками от дождей и ветров.
Вот конвойные лениво зашевелились и, поддергивая на плечах винтовки, стали расходиться по углам частокола, другие вышли за ворота, третьи направились к зданию этапа и там образовали перед закрытыми еще дверями коридор.
Настал, настал долгожданный момент.