Через распахнутые двери виделось с улицы мерцание свечей, доносились голоса певчих, приглушенные людским шорохом.
Каждому, кто пришел сюда, истово верилось, что рядом стоит незримый Николай-Чудотворец — мужицкий Бог, который не покинет и обережет в любом деле: в землепашеском, ямщицком и торговом. Ему молились, его просили, чтобы послал удачу.
Колокольный звон улетал за околицу и терялся в снежных полях посреди березовых колков, обнесенных кружевами просвечивающегося инея. Проникал в глубину земной стыни, обогревал корни ржи, наделял их родящей силой.
Все, что было в самой Шадре: многие люди, дома, торговые ряды, сани и лошади; все, что было за ее пределами: поля, увалы, иззубренная гряда тайги — все овевалось звоном, словно живым голосом. Он без препятствия входил в душу, и рука сама вздымалась, прикасаясь ко лбу троеперстием. Губы шептали: «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй…»
После службы народ скатился с церковного пригорка вниз, на площадь посредине Шадры, и площадь зашевелилась, загомонила, покупая и продавая, споря и торгуясь, а при ловком случае, под шумок, объегоривая.
Торговля у Дюжева катилась, как по маслу. Товары, доставленные из Ирбита в Томск, а из Томска лихими Зулиными — в Шадру, шли нарасхват. Брали мануфактуру и скобянку, чай и посуду, а больше всего жаловали мужики вниманием железные плуги — их разобрали еще до обеда. Вахрамеев и приказчики из томских дюжевских магазинов сбивались с ног. На морозе от них пар валил. Сам Тихон Трофимович, скрывая радость и нагоняя на лицо суровость, прохаживался вдоль рядов, заводил разговоры со знакомцами и собирался уже прогуляться по ярмарке, как тут объявился Васька.
— Тихон Трофимыч, дело у меня есть!
— Ну! — ухмыльнулся Дюжев. — А мы хотели в пим насрать да за тобой послать.
— А я сам явился! — не обиделся Васька. — Дело-то… Игреньку нашего шадринские обидели.
— Он чо — девка? «Обидели…»
— Смеются, Тихон Трофимыч. Там у их два конишки дохленьких, хвалятся, что обскачут.
— Кто хвалится-то — конишки? — похохатывал над разгоряченным работником Дюжев.
— Шадрински хвалятся. Дюжевский жеребец, смеются, в хозяина весь, задышливый.
— Ну-у-у… — посуровел Дюжев, и добродушие с его лица как водой смыло.
— Ага! Так и смеются, — подтвердил Васька.
— Поехали! — Дюжев сердито шагнул к кошевке.