Кутузов понял, что сейчас произойдет, и инстинктивно стиснул зубы.
– Как хочешь, – сказал Комбат и коротким тычком вогнал ствол пистолета в рот своему пленнику вместе с осколками хрустнувших зубов.
Кутузов коротко заорал. Настоящего крика не получилось. Толстый цилиндр пистолетного ствола глушил рвущийся наружу вопль, превращая его в задушенное мычание, какое издает больной, отвечая на вопрос дантиста в то время, как врач ковыряется у него во рту.
На ум ему немедленно пришла еще одна аналогия: похоже мычали Хряковы шкуры, обсасывая клиента, как леденец на палочке…
Его мысли прервал щелчок взводимого курка.
"В эти короткие мгновения он не вспоминал детство и юность. У него были все основания предполагать, что через секунду-другую его мозги украсят собой потолок его ""Хаммера"", если, конечно, у напавшего на него психа не было других намерений, и в этой ситуации вспоминать, как ты в десятилетнем возрасте обмочился среди бела дня, обожравшись мороженым, опившись лимонадом и не успев добежать до туалета, было бы смешно.
Как только щелкнул курок, Кутузов все взвесил, сделал выбор и решил отвечать на все вопросы с предельной откровенностью. Сейчас он мечтал лишь об одном – чтобы эти вопросы были ему заданы.
Комбат отлично понимал, с кем имеет дело. Этот одноглазый был опаснее ядовитой змеи и, получив время на раздумья, мог принять не то решение. Поэтому он не стал задавать вопросов, а лишь усилил нажим на шею Кутузова и, поглубже пропихнув пистолет тому в глотку, прорычал:
– Ты убил моего друга, сука! Французов! Его звали Юрий Французов! Знай, за что подыхаешь, козел!
Кутузов судорожно задергался, мыча изо всех сил.
Сам того не замечая, он обмочился, по щекам текли слезы, смешиваясь с кровью. Он хотел говорить, он мечтал говорить, но ужаснее всего было то, что говорить он был не в состоянии – ему мешал пистолет.