Французов поморщился: он терпеть не мог подобные зрелища, испытывая от них большее унижение, чем те, на кого он смотрел. Это было торжество хнычущей протоплазмы, инстинкт самосохранения, доведенный до абсурда. Он взял менеджера за воротник малинового пиджака и, легко подняв, придал ему вертикальное положение.
Погодин громко всхлипнул, втянув в себя кровавые сопли.
– Говори, дурак, – почти ласково посоветовал Юрий. – Все равно скажешь, я же вижу, так зачем мучиться?
– Н-не понимаю, о чем вы, – заикаясь, пробормотал Погодин и зажмурился в ожидании нового удара.
Он смертельно боялся Французова, и молчание стоило ему воистину нечеловеческих усилий. Но он молчал, потому что Стручка боялся больше. Французову могло надоесть это дознание, он мог поверить, что Погодин ничего не знает, мог в конце концов излупцевать Федора Андреевича до полной неподвижности, но Моряк сильно сомневался в том, что капитан отважится хладнокровно его убить. Конечно, такой вариант тоже не исключался, но, пока Федор Андреевич молчал, у него была надежда – на Бога, на черта, на милицию или даже на Старика.
Менты, конечно, обещают защиту свидетелям и стукачам и сплошь и рядом даже пытаются выполнить это обещание, но Погодин слишком хорошо знал, чего стоит эта защита, когда тебя на самом деле хотят завалить.
Стручок мог достать его из Крестов, из зоны, даже, черт побери, из могилы! Нет, колоться было нельзя ни в коем случае.
Он осторожно открыл глаза, чтобы взглянуть на своего мучителя, и тут Французов снова хлестко ударил его по разбитому носу. Погодин заверещал. Кулак Французова вдруг с чудовищной силой врезался ему прямо в рот, в лепешку расплющив губы и сломав у самого основания три имплантированных зубных протеза, каждый из которых обошелся менеджеру чуть ли не в тысячу долларов.