Земля под ногами едва заметно дрогнула, затрещали и зашатались верхушки деревьев. Из-за ближайшей рощи выкатился плотный клубок тел. Группа единорогов, фей и мега пчелок, сцепилась в яростной схватке с Асмодеем в боевой трансформации.
Аватар демона бился истово, как в последний раз. Во все стороны летели разорванные в мясо лошадиные тела, изломанными куклами отбрасывались фейки, счет раздавленным пчелам шел на сотни.
И главное - все это молча. Абсолютно молча. Причем у нападающих половина сил уходила именно на то, чтобы в жестком клинче сжимать клыкастую пасть Асмодея.
Я жадно втянул носом воздух и занес руку для удара. В сжатый кулак потекла сила. Асмодей, тварь ты ненасытная!
-- Не нужно… - остановил меня мишка. - Сами справимся, не впервой. Комок Боли мы уже разметали. Да и кошмары твои не совсем настоящие. Хотя… немного сил у врага они отнимут.
Все еще подрагивая, я нехотя опустил руку. Тавор, сучье племя... С каким удовольствием я бы вбил тебе зубы в затылок!
Торопливый шепот мишки выдернул меня из сладких грез.
-- Для таких как ты - у нас только один путь. Служение до первого сна. Затем - разборка в фарш. Силу налево, адамант направо, божественные ингредиенты - на склад химер. Но…
Я напрягся. Происходящее мне нравилось все меньше. Движением плеча скинул в ладонь алебарду. Зачерпнул веры из артефакта и наполнил баланс под пробку. Излишки энергии сбросил в щиты и запитал ударную кромку адамантового лезвия. На фарш, говорите? Вообще-то, у меня тоже есть склады для ингредиентов.
-- Силен… Не по рангу силен… - с ноткой надежды выдохнула плюшевая игрушка.
Земля снова дрогнула. Фигура Асмодея полыхнула всепоглощающим пламенем. Облепившие демона слуги Спящего осыпались проклятым пеплом. Оглушительный рев ярости и боли вырвался из пасти Асмодея.
Я вздрогнул и дернулся, но повелительный жест плюшевой лапки остановил меня. Прижимая уши от рева и опасливо оглядываясь на местный Олимп, мишка зачастил: -- Оставь, не твоя война.
Молчаливая волна слуг Спящего вновь захлестнула Асмодея и заставила его заткнуться. Демона рвали молча, с первобытной яростью. Однако, было поздно. Божественно дитя беспокойно заворочалось, засучило ножками.