При этом в момент апогея их любви просыпалось в нём что-то животное, но не страшное, как в отце в минуты ярости, а какое-то первобытное, завораживающее и мужское… Она каждый раз поражалась, что именно с ней он такой, только с ней.
– Конечно, люблю. – Он притянул её и положил к себе на живот. – Что ты спрашиваешь, ты же сама знаешь.
– Мне важно, чтобы ты сказал, а ты опять отшучиваешься. – Она легла щекой к нему на грудь, гладила рукой чуть пробившуюся щетину, почти мурлыкая от удовольствия и радости быть с ним.
– Птичка, ну опять ты начинаешь. Я же тебе не раз уже говорил, что ты – моя, мы вместе. Что ты ещё хочешь?
– Я семью хочу и ребёнка. – Айша слезла с его живота, села на край постели и начала натягивать на себя футболку. Она уже знала, что сейчас он переведёт разговор на другое и больше ничего не ответит. Встала, вздохнула и пошла готовить завтрак, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Алевтину Васильевну – сегодня они опять встречались у него."
"Так и жили уже пять лет гостевым браком – надо же, название какое придумали – на два дома.
У Айши была бабушка. Она жила километрах в пяти от их городка, в деревенском доме. Бабушка умерла, когда девочке было семь лет, поэтому она помнила не всё, но отдельные тёплые моменты были связаны именно с бабушкой и её домом.
Дом был совсем небольшой. В её представлении он был пряничным домиком из сказок. Может быть, это просто память со временем дорисовала и приукрасила.
Ладненькая, опрятная, в белом фартуке, она возвращалась в дом и пекла для заспанной внучки шельпеки – лепёшки, обжаренные в масле, похожие на чебуреки без начинки. Бабуля делала их несладкими, с хрустящей корочкой и подавала со сметаной и вишнёвым вареньем. Потом они вместе шли за козьим молоком на другой конец деревни.