День только занялся, когда Батц, уже готовый к встрече, чисто выбритый, с иголочки одетый, наблюдал из окна трактира, как проходил по улице интересующий его господин, завернувшись в широкий черный плащ. С ним под руку шла девушка. Она откинула на плечи капюшон, и видно было, что она белокура и очень хороша той удивительной красотой, что завораживает мягко, без агрессии. Эта красота напомнила ему Мари… Позади них семенил коротышка священник с псалтырем в руках.
Батц выждал положенное время, чтобы кардинал успел позавтракать.
— Я барон Жан де Батц. На службе Его Величества короля Людовика XVII! — совсем по-военному отрапортовал он, вытянувшись во весь рост.
Священник вытаращил глаза, приподнял одну бровь и улыбнулся:
— Вот это неожиданность! Меня зовут аббат Эймар, я из аббатства Невиллер в Эльзасе, специально приставлен к Его Преосвященству.
— По-вашему, меня примут?
— Я бы очень удивился, если бы отказали…
И действительно, буквально через несколько мгновений Батц уже входил в небольшую комнату, служившую одновременно рабочим кабинетом, гостиной и молельней. Соблаговолившее выглянуть зимнее солнце протянуло свои лучи в оба открытых по этому случаю окна, впустив морозный воздух, от которого Батц, оставивший плащ в вестибюле, поежился.
Не таков был, судя по всему, тот, кто шел ему навстречу, с естественной простотой носивший черную сутану. Лишь только пурпурная шапочка, вокруг которой вились благородные седины, свидетельствовала о ранге хозяина кабинета. Батц склонился и был допущен к поцелую золотого перстня с сапфиром. В свои шестьдесят принц-кардинал Луи де Роган все еще был великолепен, несмотря на бороздящие тонкое лицо морщины — следы тернистого пути в деле, как его тогда называли и будут называть и впредь — «Ожерелья королевы».
— Неуловимый барон де Батц! — сказал он. — Известно ли вам, какая честь принимать у себя в доме человека, за которым все еще гоняются полицейские Франции?
— Ваше Преосвященство ценит меня больше, чем я того заслуживаю.