Я слишком любил ее, и в этом моя вина… До такой степени, что даже поверил в прощение, о котором мне толковали, поверил в дурацкую комедию, в которой меня вынудили играть главную роль летней ночью в Венерином лесу, поверил в письма, что передавала мне дьявольски хитрая дама… Да, я был слеп, глуп, доверчив, несмотря на предупреждения графа Калиостро, но преступником я никогда не был!
Батц, понимая, что кардинал как будто забыл о его присутствии, дал ему выговориться, не прерывая его. Когда разразился грандиозный скандал из-за похищения у королевских ювелиров восхитительного бриллиантового колье, барон находился в Испании, но слухи, поразившие тогда мадридский двор, докатились и до него.
По правде сказать, репутация, которая сложилась у кардинала со времен его австрийского посольства и в годы, когда он являлся «великим милостынераздавателем» Франции, князем-епископом Страсбургским, была не самой лучшей. Поговаривали, что он извращен, пренебрегает своими обязанностями святого отца, жаден до чувственных удовольствий и неравнодушен к хорошеньким женщинам, безумно тщеславен, причем до такой степени, что пожелал сделаться любовником королевы, в чью неприязнь к себе никак не хотел поверить.
И в то же время он был невероятно доверчив — так человеческие существа стремятся верить в то, чего желают. Он стал игрушкой в руках известной интриганки, графини де Ламотт-Валуа. Она же, уверив его в том, что Мария-Антуанетта задумала купить ожерелье и поручила ему вести переговоры, сама вытянула у него часть средств, предназначенных для покупки, а потом, ловко провернув это дело, присвоила себе драгоценность и, разобрав ее на камни, отправила с мужем подальше…
Смягчая тон, Батц все же спросил:
— Не будет ли считаться оскорблением любовь к своей королеве?"
"— О, сколько их было бы, таких виновных, в годы версальского блеска… Быть может, и вы сами?
— Нет.
Я был предан королю. И не был влюблен в его супругу, чьи безумства нам пришлось слишком долго терпеть! Но то, как она несла свой крест, как держалась, я никогда не забуду! Она была достойна восхищения! Я предан Людовику XVII не потому, что это ее сын, а только оттого, что он — мой король, единственный сын Людовика XVI!
— Вы так в этом уверены? — вдруг с горечью бросил кардинал, и в тоне его прозвучали ревнивые нотки, отголоски, как видно, долгой и жестокой муки.
