А тем временем карета уже скрылась в лесу. Они сели в свой экипаж, и Жуан начал разворачиваться, а Элизабет, усевшись, зарыдала в три ручья:
— Да что все это значит? Почему мы не можем остаться подольше у моей крестной? Такая долгая дорога, и все ради каких-то нескольких минут! Какое-то безумие… А мне столько нужно ей рассказать!
— Надо надеяться, что появятся другие возможности…
— А я не верю! И вы сами тоже не верите! Я чувствую, что не верите!
— Дорогая моя, будущее принадлежит господу. Но ты уже достаточно большая, чтобы узнать часть тайны, которая так тебя тревожит и не дает тебе покоя!
— Лишь только часть?
— Да, остальное ты узнаешь позже.
Серьезный тон матери подействовал на девушку.
— Клянусь вам, матушка! Я никогда никому об этом не расскажу!
Успокоенная, Лаура поцеловала дочку, а потом развязала мешочек, который передала ей Мария-Терезия.
— О! — восхитилась девочка. — Какой красивый!
— Это предназначено тебе, когда подрастешь, — сказала Лаура, завязав тесемки мешочка и быстро опустив его в карман.
На время в экипаже повисла тишина: каждая погрузилась в свои думы. Но Элизабет не умела пока еще проводить много времени в раздумьях, и вскоре она зашептала:
— А вы видели, матушка, как красива крестная? Как будто бы в ней… какой-то свет! Она похожа на фею из сказок господина Перро. Когда она опять набросила вуаль, мне показалось, что скрылось солнце…
Лаура лишь ласково улыбнулась ей.