Стукнула дверь, и Машиному взору предстала небольшого роста женщина в мокрой мужской накидке с капюшоном и с корзинкой в руках.
– Ох, погодка, лешак ее забери! – сказала она.
Николай бросился к ней, забирая из рук корзинку.
– Здравствуйте, мама!
– И тебе здравствовать! Ну, че стоишь-то столбом? Плащ прими и ногавки сухие дай. Вишь, ноги промокли. Ну, шибче же, Кольша!
Маша с удивлением наблюдала, как Николай засуетился перед этой маленькой женщиной, снял с нее мокрый плащ, усадил на лавку, помог разуться.
Стараясь не привлекать внимания, Маша искоса рассматривала женщину. Красивое, загорелое, с морщинками лицо. Аккуратно уложенные на затылке светлые волосы. Возраст определить трудно, но если Николай – старший из детей, то, наверное, лет сорок – сорок пять.
«А выглядит старше», – подумала Маша.
Вопреки ее ожиданию, мать Николая была одета не по-крестьянски, а вполне по-городскому, в юбку и кофточку бежевого цвета, которые ладно сидели на ее небольшой фигурке.
– Снедать собирались? – спросила мать и, не дожидаясь ответа сына, продолжила: – Доспеете ишшо, мне натощак красавицу сподручнее осматривать.
Она пересела на Машину лавку и посмотрела ей прямо в глаза.
– Ну, как дела твои, девица-красавица?
– Мама, она ничего не помнит, – встрял Николай, – даже кто она и как ее зовут!
– Вона как, – удивилась женщина.
– Почему же оглоеда, – тихо сказала Маша. – Николай хороший.
Пелагея кивнула, и ей вдруг стало приятно, что царская дочь вступилась за ее сына.
– Давай смотреть твои ранки, красавица.
– Почему?
– Далеко дохтур, да и хорониться тебе надоть. Ох, бедная, вся стреляная да колотая, – вздохнула Пелагея, разматывая самодельные бинты.
– Господи, за что они меня так? Что я им сделала?
Пелагея ничего не ответила. Да и что она могла ответить? Только тяжело вздохнула.
Управилась мать довольно скоро, прошло чуть больше часа, как она позвала сына.