Публика плавно передислоцировалась туда, а я сел за клавиши и мучительно стал припоминать, что же такого популярного должно появиться в конце восьмидесятых. Не вспомнил, поэтому плюнул и взял за основу 90-е. Вжарил для начала «Отшумели летние дожди» незабвенного Шуры, продолжил «Паранойей» Носкова и отполировал «Не дай ему уйти» Леонидова. Напевал потихоньку, как же без слов-то. По окончании концерта наступила мёртвая тишина.
— А что, мне нравится, — нарушил, наконец, молчание Семёныч. — Необычно, но живенько так.
— Из неё, родимой, — не стал отпираться я. — Однако ж и ты бы что-нибудь новенькое исполнил, не всё же мне одному отдуваться.
— Сейчас тост скажу и спою, — пообещал он.
Разлили остатки того, что на столе стояло, Семёныч встал и заявил, глядя прямо мне в глаза:
— За тех, кто не сдаётся!
И выпил, запрокинув голову назад, а затем взял в руки прихваченную в своём кабинете гитару и спросил у всех уже, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Что спеть, старенькое или недавнее?
Народ пошумел, и большинство выбрало свежее, а я скромно добавил, что ещё лучше, если б он исполнил то, что сегодняшней ночью написал, когда я звонил ему.
— Это ещё сырой материал, — отпёрся Высоцкий, — над ним работать и работать. А с начала года у меня три новые песни появились, слушайте.
И он исполнил эти три новые песни… одна, на мой взгляд, была совсем уж провальной, про любимых Семёнычем коней, но ни до Привередливых коней, ни до Погони не дотягивала метра на два.
А тут кое-кто и по домам начал собираться. Высоцкий спросил у меня о планах:
— Когда обратно-то едешь? Ночевать есть где?
Я признался, что еду завтра, а ночёвкой как-то не озаботился.
— Ну значит у меня заночуешь, — твёрдо сказал он.
— Спасибо, родной, — поблагодарил я его, — Марину вот тоже где-то разместить надо?
— Так вы не вместе спите? — удивился он.
— Пока что нет… да, и мне бы парой слов с Мироновым перекинуться бы надо, — вспомнил я об ещё одном насущном деле.
— Так перекидывайся, — дал добро Семёныч, — пока он не ушёл с концами.