Интимный дневник. Записки Лондонской проститутки

Потом до тебя доходит, что твое увлечение пожирает массу времени, и, хуже того, твои друзья теперь считают тебя занудой и книжным червем, что с тобой можно говорить только о таких скучных ве­щах, как чтение какого-нибудь Гессе на языке оригинала, то есть по-немецки. Ты пытаешься не обращать внима­ния. Дальше — хуже. Тот, кто не спохватывается вовремя, заканчивает тем, что начинает заниматься этим професси­онально или же скоро становится человеком, который портит всякую вечеринку.

Но даже когда ты махнешь рукой на стряпанье само­пальных макарон, то есть в моем случае — попытки псре­водить с французского на английский, у тебя достаточно ума и знания, чтобы понять, что ты только испортила то, что раньше доставляло тебе удовольствие.

И ты больше никогда не получишь удовольствие от «просто» тарелки макарон, от «просто» чтения хорошей книги. И совсем уж будет невкусно, когда перевод причесан, приведен в долж­ный вид, отредактирован так, чтобы не оскорбить строгий вкус западноевропейского читателя, и засунут в картон­ный переплет. Итак, я купила «Любовника» по-французс­ки, чтобы посмотреть, смогу ли я читать этот шедевр. К тому же он оказался единственной книгой, на обложке которой не красовалась реклама снятого по ней фильма. Ничто не отвращает меня столь быстро от желания взять в руки книгу, как страшные слова на задней стороне об­ложки: «По этой книге снят потрясающий кинофильм».

Ну вот, я начала ее читать. Вначале книга мне не понра­вилась — ничего такого сексуального в ней не оказалось.

Целый десяток с лишним страниц автор описывает шел­ковое платье и шляпу героини, а также азиатскую жару. Героиня — девушка, ну примерно, как я — немного инфан­тильная, с густой и тяжелой копной волос, тонкая, изящ­ная и странная. Должно быть, Франсуаза мне все наврала. Тогда, больше десяти лет назад, я была уверена, что если кто-то хоть немножко похож на меня, то он уж точно не может быть сексуальным. Но я продолжала читать, наде­ясь через несколько страниц увидеть, в чем там дело, хотя необходимость постоянно залезать в словари и в грамма­тику, чтобы понять искусные и темные обороты писатель­ницы, мешала мне найти ответ.

А потом меня ждал сюрприз. К концу книги — не стану пересказывать его, потому что в моем пересказе все поте­ряется и выйдет не так (хотя сама концовка не явилась для меня неожиданностью), — я вдруг поймала себя на том, что плачу. Удивительно вот что: события, в которых я совсем не участвовала, придуманные, растопили мне серд­це.