И если уж труды мои направлены на укрепление державы Российской да на защиту веры православной, то не есть ли это само по себе служение Господу нашему?
И Остапа понесло…
Я пустился в рассуждения о том, что многие святые угодники были людьми дела — и воинами, и правителями, и ремесленниками, и служение их Богу выражалось не только в коленопреклоненных молитвах, но и во вполне конкретных делах на благо ближних своих да Отечества. Привел несколько примеров из житий, которые мы с Брюсом накануне специально откопали.
Мои слова, подкрепленные, как мне казалось, вполне здравой логикой и даже какой-никакой эрудицией (спасибо остаткам знаний из прошлой жизни!), произвели определенное впечатление. Митрополит Яворский не расплылся в одобрительной улыбке, но слушал очень внимательно, благо в глазах уже не было той первоначальной ледяной суровости.
Тут в разговор вклинился сам Петр. Он до этого момента сидел молча, лишь изредка кидая на меня быстрые взгляды, но теперь решил, что пора брать быка за рога.
— А вот что я вам скажу, отцы святые да господа хорошие! — прогремел его зычным голосом. — Капитан Смирнов дело говорит! Бог нам дал душу для молитвы и разум для познания мира сего, и руки для труда праведного! И если мы будем только лбом об пол стучать, не прилагая никаких усилий для укрепления Отечества нашего, то и враги нас в бараний рог скрутят, и держава наша в тартарары полетит! А коснеть в невежестве, отмахиваясь от всего нового и полезного только потому, что оно кажется кому-то необычным, — это не благочестие, а скудоумие и прямой вред государству! Труды же капитана Смирнова, как мы все тут видим, приносят немалую пользу в борьбе с этим супостатом шведским.
Слова царя прозвучали как окончательный приговор. Возражать ему никто не посмел, кишка тонка. Даже митрополит Яворский, судя по всему, оставаясь при своем мнении, вынужден был признать, что в словах государя есть свой резон. В итоге, после некоторых препирательств и уточнений, сошлись на некоем компромиссе.