Он поднял на уши все свои каналы: и официальные, через Аптекарский приказ и купеческие гильдии, и неофициальные, через контрабандистов, которые, несмотря на войну и таможенные рогатки, умудрялись таскать из-за бугра всякую всячину. Достать все, что я запросил, было делом не из легких, и Яков Вилимович не скрывал, что на это уйдет куча времени и денег.
— Но ты уж, Петр Алексеевич, постарайся, — говорил он мне, — чтобы эти траты окупились с лихвой. Чтобы фейерверк твой действительно стал событием, о котором будут трепаться во всех европейских столицах.
Пока Брюс искал реактивы, я был вынужден все чаще мотаться в Питер по делам Канцелярии и для «просвещения» своих «академиков», поэтому волей-неволей окунался в придворную жизнь. Ассамблеи, балы, приемы у знатных вельмож — все это было частью той игры, в которую я вляпался, и приходилось тратить на это драгоценное время. Зато это давало возможность поглазеть на нравы столичного общества, на подводные течения, которые определяли политику и влияли на судьбы людей.
И вот что я заметил. Слухи о моих «неудачах» с бездымным порохом шепотом обсуждали в углах, передавали из уст в уста, приправляя собственными домыслами и фантазиями. И, что самое любопытное, наибольший интерес к этим сплетням проявляли дамы из ближайшего окружения Марты Алексеевны.
Особенно усердствовала Дарья Арсеньева, одна из старших фрейлин, бойкая девица, языкастая и, как мне показалось, не слишком щепетильная в вопросах морали.
А вот другая фрейлина, Мария Гамильтон, шотландка по происхождению, державшаяся всегда несколько на отшибе, напротив, казалась совершенно безразличной к этим разговорам. Была тиха, молчалива, и если и проявляла к чему-то интерес, то скорее к книгам или к тихим беседам с кем-нибудь из иностранных инженеров, которых при дворе было пруд пруди.
Остальные фрейлины вообще никак не выделялись. Обычные девчушки-болтушки.
Подозрения на саму Марту как на невольный источник утечек информации, увы, только крепли.