Мы взрослые люди и прожив целую жизнь друг без друга, странно было бы облиться слезами нечаянной радости. Но дело в том, что Роман Александрович абсолютно бесчувственный человек. Ноль!
— Я бы не приехала, если бы… Ладно, неважно, — останавливаюсь вовремя. Прошу лишь об одном. — Расскажите мне о матери.
— О-о-о! Она была чудная женщина. Веселая, романтичная, красивая. Вы на нее очень похожи, кстати.
Прекрасно.
Если его «вы» я выдерживаю относительно спокойно, то на поход к шкафчику и выуживанию из него бутылки дешевого коньяка встречаю безрадостно.
— Чем же?
— Манерой, грацией. Понимаете? — машет опустевшей стопкой перед носом. — Она такая вся воздушная была. Вас от нее отличает хищность, — тычет в меня стаканом. — А моя женщина была иной во всем за исключением одного недостатка. Весомого недостатка!
— И которого?
Роман Александрович лихо расправляется со второй дозой. Глаза начинают блестеть. Самойлов становится поразительно неприятным. Он мне напоминает злобного гнома.
Уехать? Мне кажется, мы хотим этого и он и я. Здесь я чужая.
— Она была из богатой семьи.
Пафосный голос падает в тишину. Так говорят люди, которые всегда с отменно напускной брезгливостью говорят о чужих деньгах, а увидев их или хотя бы приблизившись, немеют от благоговения к купюрам и вожделеют больше всего на свете.
Мерзко. Мерзко мне!
— Разве мать в том виновата?
— Нет, — презрительно усмехается, — виноваты ее родственники. Вы смотрю тоже из той же породы, — придирчиво осматривает кольца и крупный браслет на запястье. — Деньги зло.
— Как ее звали?
— Юля. Джулия. Я любил ее так называть.
— Роман и Джулия. М-да…
— Почти как Ромео и Джульетта.
— Я недавно узнала о …
Он меня не слушает. Заливает еще рюмку и сбивчиво рассказывает о своей жизни. Оказывается, мама отреклась от семьи и прозябала с отцом в этом доме. Боже, с печным отоплением. В нищете. Как утверждает Самойлов, быт для них был неважен. Главное, что он хотел написать гениальный роман, который смог бы прославить его на весь мир. Но чертовы обстоятельства погубили талант.