А ты… ты сказал, что не можешь иметь детей… Но правда в том, что ты не хочешь их иметь.
Он и теперь ничего не ответил, полагая, что ответ можно прочитать у него в глазах. Однако она, видимо, так не считала. С той же непримиримостью во взгляде и в голосе она сделала шаг к нему и произнесла громко и отчетливо:
– Если ты и в самом деле не можешь иметь детей, для тебя не составляет никакой разницы, куда… где… ты оставишь свое семя. Не правда ли? И в этом случае ты не стал бы все ночи так беспокоиться о том, чтобы оно не попало в меня…
Она замолчала.
– Т-ты ничего не знаешь об эт-том, Д-дафна, – произнес он с досадой, не обращая внимания на то, что начал заикаться.
Она вызывающе вскинула голову.
– Тогда просвети меня!
– Я просто никогда не буду иметь детей, – сказал он почти по слогам. – Никогда. Разве это не понятно?
– Нет!
В нем проснулась ярость, и он испугался, что выплеснет ее наружу. Он не хотел этого, тем более осознав вдруг, что направлена она не против Дафны. Даже не против самого себя, как порою бывало раньше.
– Мой отец, – внезапно вырвалось у него, хотя он не имел ни малейшего намерения говорить об этом, – не был… хорошим отцом.
Он сказал это и сам удивился, насколько потерял над собой контроль.
Дафна слегка наклонилась в его сторону, словно хотела броситься ему на помощь, и сказала:
– Я знаю о твоем отце.
Он насторожился.
– Что ты знаешь? – спросил он.
– Знаю, что его отношение ранило тебя. Что он тебя отверг… А потом ты – его… – В ее глазах гнев снова сменился состраданием. – Знаю, что он считал тебя… неполноценным.
Сердце гулко заколотилось у него в груди. Он испугался, что оно вырвется наружу.
– З-значит, т-ты з-знаешь…
Она закончила за него:
– Что ты заикался в детстве? – Она нарочито небрежно передернула плечами. – Ну и что тут особенного? Многие дети… А твой отец, – вдруг решительно добавила она, – жестокий тщеславный глупец!
Он в изумлении смотрел на нее, не понимая, как ей удалось всего в трех словах дать исчерпывающую характеристику человеку, ненависть к которому он пестовал долгие годы, и она, эта ненависть, давила на него, как ярмо, и не давала освободиться.
– Тебе не понять, – тихо сказал он и покачал головой. – Многого не понять. Особенно потому, что ты выросла в такой большой и дружной семье.