Тело ее поднималось и опускалось, извивалось от наслаждения. Руки оставили его плечи, она выгнула спину, ласкала пальцами свой живот, груди."
"Саймон уже давно открыл глаза и, с удивлением взирая на нее, спросил:
– Где… где ты научилась этому?
Она ответила ему диковатой, не характерной для нее улыбкой и выговорила:
– Я… я не знаю.
– Еще… еще… – стонал он. – Не отворачивай лица. Я хочу видеть тебя… всю…
Она не знала, чего он хочет от нее, что еще должна… может она сделать, но инстинкт сам говорил за нее.
Она пыталась вращать бедрами, сжимала и разжимала их, откидывалась назад и снова наклонялась к нему – так, что ее груди почти касались его лица. Она сжимала их ладонями, теребила пальцами соски…
Он метался под ней, движения становились более порывистыми, дыхание участилось. Она знала, что обычно он старался, делал все, что мог, чтобы она первая достигла высшей точки, и уж потом позволял себе это сам. Но сейчас чувствовала, понимала, что он опередит ее.
– О господи! – Она не узнала его голоса. – Я… я не могу…
Он с мольбой посмотрел на жену и сделал попытку вырваться из-под нее, но она крепко обхватила руками его бедра и прижалась к нему.
На сей раз она испытает это… как все другие женщины, у которых есть мужья… которые не лишают их того, что задумано для них природой…
Саймон слишком поздно осознал, что произошло, однако ничего поделать не мог: его тело вышло из подчинения, и никакая сила не могла уже остановить извержение страсти.
Закрыв глаза, стиснув зубы, он лежал, чувствуя, как постепенно слабеет напряжение их тел, как ослабевают нежные, но сильные руки, обнимавшие его. Она еще не отпускала его из своего лона, и он вдруг с предельной ясностью осознал, что она нарочно поступила так, с заранее обдуманным намерением. Специально все подстроила: в то время когда он спал, когда еще не вполне отошел после выпитого виски, когда ослабел от всего этого… от страсти.
Он раскрыл глаза, увидел ее лицо и на нем – он был уверен – торжествующее выражение.
– Как ты могла?.. – тихо проговорил он.
Она не ответила, но он знал – просто ей нечего сказать теперь, когда она взяла над ним верх.