– Погоди, бабушка! – встрепенулась вдруг Маша, – Она ведь мне браслетик с руки подарила! Может его кто-то узнает!
И Маша, подбежав к шкафу, достала из своей коробочки плетёный из ленточек браслет.
Бабушка взяла его в руки и вдруг схватилась за сердце, побелела.
– Ой, Машенька, подай-ка мне воды. И вон те капли со шкапа.
Маша испугалась за бабушку, но вскоре той стало полегче и она полезла зачем-то в старый сундук, что стоял в углу сеней и где лежало старое тряпье. Через минуту она извлекла на свет какую-то бумагу.
– А ну-ко, глянь, милая, не твоя ли это Маруся?
С фотографии на Машу смотрела её подруга.
– Бабушка, – прошептала внучка, – Я ничего не понимаю, что это, как?…
И бабушка поведала внучке свою тайну:"
"– Было нас четыре сестры. Ты знаешь только троих, а про четвертую мы все старались не говорить, слишком тяжело было, каждый сам о ней плакал, в своём сердце. Марусе нашей четырнадцать лет было, когда она утонула.
Бабушка замолчала. Потом добавила:
– А когда ты родилась, тебя Марией назвали.
– Что же получается, бабуля… Маруся приходила, чтобы меня спасти от смерти?
Бабушка вытерла с лица слёзы, застывшие в морщинках, усталой натруженной рукой и ответила:
– Давай завтра в Сосновку сходим, в храм, панихиду закажем по Марусе. А люди пусть так и думают, что ты на солнце перегрелась, оно и лучше.
– Давай, бабуленька, – прошептала Маша и погладив рукою старое фото, добавила, – Спасибо тебе, Маруся… Я никогда тебя не забуду.
Где она?
Дом был погружен в тишину. Лишь было слышно, как тикают на стене старинные ходики, сейчас они показывали без четверти четыре утра. Всюду царил полумрак. Мебель отбрасывала на стены зыбкие причудливые тени, которые казались живыми. Густой, неподвижный воздух обволакивал дрёмой. Пахло ладаном, свечами и чем-то ещё. Тот, кто хоть однажды чувствовал этот запах, тот узнал бы его сразу, это был запах смерти. Его не спутаешь ни с одним другим.