И еще сказала она странную фразу, когда с крыльца сбегала, что-то типа «вот тебе, сука, за то, что отца у ребенка отняла», что ли? Да, точно, про отца и ребенка. Все, Хохол, больше не знаю ничего. А Коваль передай, что я ее любил. Как умел, так и любил… – зашелестела пленка, обрывая фразу на половине, видимо, Женька выключил диктофон, не желая больше выслушивать излияния, больше напоминающие монолог душевнобольного или маньяка.
Марина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Все оказалось предельно просто – это Нателла отомстила сопернице, решив подставить по обвинению в убийстве подполковника милиции.
«Сдать дуру на кичу? Я не докажу, что это она.
– Я думаю, что нам с тобой только одна дорога – предъявить ей эту кассету и припугнуть, что Нисевич согласился дать показания в суде, – заговорил Хохол, поняв, о чем думает Марина. – Никто ведь не знает, что мы его… Пусть валит по-доброму отсюда вместе с пацаном своим."
"– Я не могу… понимаешь, не могу – там этот ребенок, сын Егора… – простонала она, вцепившись себе в волосы.
– Успокойся! Это единственный реальный шанс выкинуть ее из города тихо и почти без криминала. Я не хочу смотреть, как ты мучаешься при мысли о том, что она здесь живет. Я поеду к ней сам.
– Нет!
– Тогда решайся, Маринка, – жестко произнес Хохол, глядя ей в глаза. – При этом раскладе менты никогда не нароют, кто завалил Ромашина, с меня все обвинения сняли, тебя вообще никто не видел.
– Я бы на ее месте потребовала отдать запись, – машинально почти отметила Марина, но Женька не согласился:
– Если бы она была ты, мы с тобой сейчас не беседовали бы дома в креслах, а кормили клопов на киче. Если вдруг заикнется, скажем, что это гарантия того, что она не появится здесь больше.