Переходила от гнева к обвинениям и слезам с такой головокружительной скоростью, что он не знал, как ее успокоить. И когда спор в очередной раз заканчивался тем, что она, хлопнув дверью, вылетала из комнаты, из дома или, как в это утро, из отеля, он все чаще и чаще издавал вздох облегчения и все реже ломал голову над тем, не подойти ли ему к этой проблеме под другим углом. И хотя считал, что ищет варианты, в действительности даже не пытался это делать.
Он потер занемевшие шейные мышцы. Они служили первичным индикатором силы стресса, что он пока отказывался признать.
Объект его внимания был всегда тот же самый: он проверял мышцы на степень их атрофии, чтобы избежать дезинтеграции, частой спутницы паралича.
«Многие функции мозга до сих пор покрыты туманом, — говорили доктора, пространно объясняя, почему он смог вернуть себе руку, а ногу не может. — Когда голова получает такую серьезную травму, как ваша, трудно гарантировать полное выздоровление».
После чего начинался перечень всяческих «возможно». Возможно, со временем она полностью восстановится. Возможно, однажды утром, проснувшись, он сможет шевелить пальцами ног и сгибать колено. Но прошло двенадцать лет, а этого так и не случилось. И вот после иллюзий первых четырех лет он стал держаться за то, что у него осталось. Пока он сможет тормозить разрушительное действие атрофии на мышцы, все будет в порядке.
С дезинтеграцией он боролся с помощью электрического тока, понимая, что эффекта это не дает, но не такой уж большой грех желание выглядеть совершенным физическим экземпляром, если даже надежды на это и мало."
"Он ненавидел свою безобразную походку, и хотя с годами свыкся с ней, порой у него мгновенно покрывались потом ладони, когда он замечал нездоровое любопытство в глазах незнакомых людей. Не такой, как мы, говорили их взгляды, другой.