Иначе — загниет.
— Так от воды вернее загниет. — вяло возразил Вернидуб.
— Это если ее не кипятить. Огонь очищает."
"— Никогда о таком не слышал.
— Если ты говоришь жар, то началось воспаление. Еще несколько дней и оно на кровь перекинется. Потом — смерть. О чем и сам сказал. Хочешь, оставим все как есть. Хочешь, попробуем сделать, как я говорю.
— Кто сказывал о том, как раны пользовать? — поинтересовался Вернидуб подозрительно прищурившись.
— Птичка на хвосте принесла, — буркнул, несколько разозлившись, Неждан.
— Делаем… — тихо ответил Вернидуб, еще подозрительнее уставившись на парня. Видимо, тот ляпнул что-то совсем не то.
Ну и закрутилось.
Неждан притащил два бревнышка из ближайшего бурелома. Небольшие. На их торце он костер и развел. С пятой попытки. Вот как отдался мышечной памяти — сразу все получилось. А до того творил черт знает что, вызывая немалое удивление этого седого мужчины.
Рваную рубаху со старика снял. Ополоснул в речке. После чего разрезал на полосы и прокипятил.
Казалось бы, соль и соль. Что в ней такого? Отчего ее в клад закопали? Но тут такое дело. Да, без соли прожить было можно. Если осторожно и сильно не напрягаться. Но ни нормального пищеварения у тебя не будет, ни адекватной физической активности[1].
Мужчина этот седой морщился и скрипел зубами, но терпел, пока Неждан с равнодушием мясника работал над ранами. Неглубокими. Но сильно легче от этого не становилось.
— Их бы зашить, — покачал он головой, — да нечем.
— Зашить? — удивился Вернидуб.
— Если стянуть края такой раны, то и заживать она лучше станет, и грязи попадать меньше.
— Что сие? Кетгут… звучит не по-нашему.
— Да я не ведаю, откуда сие слово пришло. Нить эта из кишок козы или овцы. Выделывают их как-то хитро. Вот она и получается. Хороша она тем, что сама рассасывается. Ладно. Отвлеклись мы. Теперь будем бинтовать.