— Снова задумался?
— Понимаешь, в любой шутке лишь доля шутки, — заметил парень. — Мне действительно интересно. А то еще назовешь Хромой кряквой или Тухлым карасем, а потом с этим живи.
— По обычаям мы не можем с тобой это обсуждать, — по-доброму улыбнулся седой. — Только лишь это тебя занимает? Мне казалось, что ты обычно о совсем иных делах мыслишь.
— Замучался я недавно на лыжах по реке бегать. Так-то ничего. Но если груз волочить — упаришься.
— А что делать?
— Как что? Сани, например. Лошадку впрягать, да бодро на них идти.
— Что сие?
— Ну… Слушай. Это ведь беда немалая. Я вот приметил одну вещь. Перун ездит по небу в колеснице, а у нас их нет. Да и вообще никаких повозок. Даже и без колес — ни саней, ни волокуш. Как так-то[2]?
— В наших лесах им не место, — покачал головой Вернидуб. — Я видел их, когда ходил в Оливу. Но там — степь. А здесь у нас леса да болота. Зачем они?
— Как зачем? — удивился Неждан. — С поля зерно возить да сено. За дровами, опять же, ездить.
— По лесу? На повозке? Ты шутишь?
— Так он не сплошной стеной стоит.
— Дурь все это, — отмахнулся ведун. — Лодками всяко сподручнее.
— Ведь были же раньше. И колесницы, и повозки.
— Не помню такого.
— Это было давно, — грустно улыбнулся Неждан, плеснув маслица на огонь его любимого мифа о золотом веке.
— Дед мой тоже о таком не сказывал.
— Давным-давно… — начал парень свое повествование, продолжая неспешно пытаться сделать горшок на гончарном круге.
Он выдал ему ту гипотезу, которой держался сам. Что, дескать, четыре с половины тысячи лет назад где-то в степях Северного Причерноморья появились их далекие предки, расселяясь оттуда на запад и восток, в процессе меняясь. А потом о том, что где-то четырнадцать веков назад славяне с балтами разделились, до того живя одной семьей. Отчего языки их все еще взаимно понятны.
Иными словами — озвучил ему легенду о золотом веке и утрате величия, к которой седой явно тяготел. Только развернуто. Выдав этакую шоу-программу с уходом на рекламу, как пелось в известной песни.