Разве сложно запомнить? — вспылила Виола. — Здесь дует всего пять ветров.
— Трамонтана, сирокко, либеччо… понан и мистраль.
— Повтори.
— Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.
Я имел несчастье сказать: «Вот это ветер!» Виола в раздражении шлепнула меня по плечу.
— У каждого слова свой смысл, Мимо. Назвать — значит понять. «Вот это ветер» — бессмысленная фраза. Ветер, который все сметает? Ветер, который разносит семена? Ветер, который заморозит посадки или согреет их? И что я за депутат, если слова для меня не имеют значения? Тогда я ничем не лучше других.
— Ладно, ладно, я понял.
— Тогда повтори.
— Трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.
Я охотно потакал прихотям Виолы, хотя бы для того, чтобы скоротать время в пути. Зозо в тот день вез нас в деревню в соседней долине, на территории Гамбале. Утром к Виоле приходил мужчина. Сначала молча переминался, мял шляпу в руках. И только после получаса уговоров и рюмки граппы решился заговорить.
Виола устроилась на центральной площади, а старик тем временем сгонял своих соседей с проворством пастушьей собаки. Она заверила их в своей поддержке, пообещала, что дорога обогнет их долину, и задержалась, чтобы пожать протянутые руки.
— Шоссе — это прогресс! Ты против прогресса, что ли?
Виола усмирила поднявшийся гвалт одним движением руки.
— Шоссе — это противоположность прогресса. Да, все пойдет быстрее. Но все пойдет быстрее не туда. Деревни в этой долине превратятся в каменные кубики у подножия эстакады.
Довод попал в цель, и вилы ушли, недовольно ворча. Ложась в тот вечер спать, я завел привычку, которой придерживаюсь и до сих пор, возможно из суеверия, — стал повторять перед тем, как закрыть глаза и погрузиться в забвение: трамонтана, сирокко, либеччо, понан и мистраль.
— Эммануэле убили! Убили Эммануэле!
Был полдень. Мы возвращались из Генуи, где официально зарегистрировали кандидатуру Виолы.