Поэтому, когда услышала от бабушки, что я до сих пор не привыкла к новой обстановке, после всего что пережила, да и рана еще дает о себе знать, только кивнула, отмечая, как понимающе парнишка машет головой и лыбиться.
Однозначно, у него проблемы с нервами. Уж очень много улыбался и часто дергался. А случайно это «чудо» бабуля не наметила мне в мужья? Или я ошибаюсь?! Что-то мне подсказывало, что я права. Надо же… и не жалко бабушке парнишку?"
"А насчет того, что я не привыкла и болит – обман. Я в норме: прыгаю и бегаю, даже утром успеваю прогуляться по всей территории особняка.
Парень ушел, обещая, что на званом ужине в мою честь он будет счастлив сопровождать меня. Да кому этот бледнолицый щенок нужен? У меня есть кому сопровождать, только вот еще бы найти Макарова. Он там совсем обнаглел? Пора напомнить о себе, уже не мягко, а конкретно. Неужели испугался моей бабушки? Нет, Макаров не мог. А если подстрелили или проблемы по работе? Стало не по себе.
Наконец-то! Мы остались одни. Виолетта, понимающая и вежливая, незаметно исчезла, оставив нас одних.
Только открыла рот для важного разговора, как услышала:
– Наташенька, пройдем в кабинет?
– Зачем? Я хочу здесь.
– Наталья, – настойчиво проговорила она, но, отмечая мой бешеный взгляд, устало проговорила: – Мне бы сесть. Сегодня врач сказал, что я слишком слаба и мне недолго осталось.
Стало неудобно. Вот я гадина. Надо же… вечно думаю о себе. Черт, а у меня бабушка болеет и неважно, что характер у нее тяжелый. Кивнула и последовала за ней, присаживаясь на мягкий диванчик, как только вошли в кабинет.
Лидия Михайловна прошла к столу и села в кресло. Некоторое время смотрела на фотографию, которую я вчера запихала в рамку, где мы с ней улыбаемся на фоне заката, а потом показала рукой на папку черного цвета, лежащую с левого края на столе, и сказала:
– Прочти.
Поднялась и взяла в руки, быстро открывая, просматривая, любуясь фотографиями, на которых был запечатлен голубоглазый сынишка прокурора во всех позах.