Немного приведя себя в чувство, я в конце концов говорю, что уход его отца выглядел хорошо подготовленным: адвокат, чтобы оформить развод, отказ от наследства – скорее всего, он даже знал, куда направится; все это было решено не на горячую голову. И добавляю, что моя встреча с сыном, хотя, конечно, и была событием не самым обычным, даже если она всколыхнула в нем воспоминания, не могла привести к таким значимым последствиям, вылиться в такой грандиозный переворот.
Он говорит, что согласен со мной. Он много об этом думал.
Он добавляет: и все же я часто спрашивал себя, не мог ли он уехать ради того, чтобы жить с вами (при всей романтичности и всем безумии этого плана).
Я вопросительно смотрю на него.
Он говорит: после его смерти нужно было освободить дом. Особого труда это не составило: у него почти ничего не было, жил он очень скромно, денег, которые я ему предлагал, не брал. Но в ящике шкафа у него лежали аккуратно сложенные и тщательно припрятанные письма. Прочитав их, я удивился, что он их сохранил. И еще больше – что не уничтожил их перед тем, как покончил с собой. Я думаю, он хотел, чтобы я их нашел. Думаю, они заменяют прощальное письмо, которого он не написал, дают объяснение, которого он не оставил.
Во-первых, там были письма, адресованные ему. Все они написаны одним человеком, и даты предшествовали его возвращению в Шаранту. Несложно понять, что этот мужчина – его любовник (сын произносит это слово без запинки и осуждения), но вместе они не живут. Понятно, что их отношения – тайные и что они скрыты от посторонних глаз. Тот мужчина больше не может выносить эту засекреченность. Он пишет, что хочет жить вместе с Тома открыто, что не желает дальше скрываться, что это мучает его, как болезнь, и можно понять, что, кроме того, его мучают любовь и молчание.
Люка добавляет, что дата последнего письма – канун возвращения его отца в Шаранту.