– Как же ты здесь, где же ты остановился? Где ныне приют худородных устроен? Отчего не у меня во дворце? Коли на моей земле живешь, так отчего и не в моем доме поселиться? Чего примолк, Василий Ярославович?
За спиной худющего, как гончий пес, боярина, с узким, словно заточенным книзу, к подбородку, лицом, маячили четверо холопов, один из которых держал лошадей. Грубиян был в ферязи, шитой золотом и украшенной самоцветами, в алой атласной рубахе со свободным рукавом. На голенищах сафьяновых сапог сверкали золотые пластинки.
Боярин Лисьин принял решение: молча отвернулся и пошел к белому, без всяких украшений, зданию. Просто прямоугольный фасад с тремя ровными рядами одинаковых окон.
– А то приходи, Василий Ярославович, – закричал вслед охальник. – Место у нас есть. В холодной!
– Друцкий, что ли? – понял Андрей.
– Федор Друцкий, – кивнул боярин. – Сын князя Юрия. Обожди здесь, а то как бы коней не увели.
Задирать мальчишку князю показалось не интересно. А может, дела какие свои имелись. Во всяком случае, Друцкий с холопами ушел. Однако настроение было испорчено безнадежно и у Андрея, и у боярина.
– Приют худородных, – недовольно буркнул Василий Ярославович уже на подворье своего друга, отдавая повод холопу. – Тут у многих род от самого Рюрика тянется. А у иных и старше будет. Развелось литовцев при дворе, плюнуть некуда.
– О чем ругаешься, Василий Ярославович? – поинтересовался с крыльца скуластый Петр Катанин.
Видок у боярина был, надо сказать, весьма помятый, и постоять на морозце в одной атласной рубахе ему пошло бы на пользу.
– Федора Друцкого встретил. Он нас приютом худородных хает. А сами к Москве всего полста лет как отъехали.
– Да-а, Друцкие ныне в силе. С Шуйскими дружбу водят. А Шуйские, сам знаешь, выше Великого князя ходят.
– После смерти? – услышал его слова новик. – А почему он умрет? Разве он болен?
– Недужен наш государь, боярин Андрей. О-ой, недужен, – замотал головой Катанин. – Родом Шуйским он недужен, вот оно как.
– Лишнее сказываешь, друже, – предупредил его Василий Ярославович. – Пойдем в дом лучше. Братчину осушим, былое вспомним.