А за ним, в бахтерце, чернобородый с карими глазами – то князь Воротынский, Михаил Иванович. Отец его еще полста лет назад из Литовского княжества к Москве отъехал. Вон тот витязь, курчавый, в алой епанче – то князь Глинский Михайло, они из Литвы безбожной двадцать лет как к Москве ушли. Четвертый же, голубоглазый, – то князь Барбашин, Василий Иванович…
– Да, отрок, одни князья к тебе в гости пожаловали, – усмехнулся старик, расслышав шепот Василия Ярославовича. – Мыслю, горяч ты еще после битвы смертной, оттого и дерзок.
Воевода похлопал рукой по бревенчатой стенке, по слеге, на которую она опиралась, хмыкнул:
– Стало быть, двадцать бревен, две подпорки – и готова крепость? Вот уж удивил так удивил. Всякого я за жизнь свою навидался, ан такого не встречал. Стену такую ведь ткни сильнее – она и свалится!
– А город не стеною крепок, князь. Он людьми крепок, что стену защищают, – повторил Андрей многократно слышанные от боярина и от дядьки слова.
– Не просто город, а гуляющий город, – добавил Василий Ярославович.
– Пищалями, говоришь, отбивался? – Лука Юрьевич принял от дядьки тяжелый, еще горячий «ствол», взвесил в руке, кивнул. – Знаем мы сие баловство. Да токмо лук – он ведь впятеро дальше по ворогу бьет. Какая же от тяжести подобной в поле польза? Тебя же стрелами забросают, пока ты для пальбы своей подойдешь!
– Когда атакуешь, пользы никакой, – признал Зверев.
– Хитро удумано, хитро… – Воевода опять взял в руки пищаль. – Ты глянь, и из такой безделицы, оказывается, пользу получить можно, коли с умом подойти.