Лук, щит да сабля на поясе не в счет. Это так, на всякий случай: если дичь встретится – подстрелить, если тать какой за земли помещичьи забредет – чтобы было чем зарубить или пристукнуть, а потом повесить. Тюрьма в усадьбе не предусматривалась. Своих провинившихся или пороли, или в «холодную», неотапливаемую кладовку на ночь сажали. Чужих негодяев, татей или душегубов тут же и вешали – там, где ловили. Дурные мысли держать кого-то годами взаперти, да еще и кормить на дармовщину никому в голову не приходили.
Обогнув озеро и миновав Сешковскую гору, боярин чуть придержал коня, позволив новику себя нагнать, и поинтересовался:
– Ты ничего не хочешь сказать, сын?
– Вроде нет, – пожал плечами Андрей. – Разве только… Ну порох мы весь спалили. Там, у Острова, во время битвы. В Москву ехать надо, покупать. Больше нигде не возьмешь. И свинец тоже купить нужно. А то у матушки скоро посуды свинцовой совсем не останется.
– В Москву? Да-а… – Боярин недовольно нахмурился, но кивнул: – Да, съездить надобно… Нашему брату Кошкину ты удружил в прошлый раз немало. Узнать надобно, как он ныне держится при дворе, что там творится. Может статься, и нам от милостей великокняжеских перепадет. Однако же о другом я тебя спрашиваю. После похода нашего ты к причастию так и не подошел, не исповедался, отпущения грехов не получил.
– Не нравятся мне попы из Филаретова храма, – после короткой заминки придумал Зверев отговорку.
– Ишь ты, слуг Божьих на хороших и плохих делить начал, – хмыкнул Василий Ярославович. – Никак выше Бога себя ставишь? Может, пусть Он средь слуг своих зерна от плевел отделяет?
– Пусть, батюшка, – согласился новик. – Да только, когда я в храм прихожу, я же заместо Божьего лика их рожи созерцаю.
– «Бог в сердце», «через кого таинства принимать», – ухмыльнулся боярин Лисьин. – Экие ты речи вести научился! Небось от Лютобора ереси такой набрался?
– А при чем тут Лютобор? – тут же насторожился Андрей. – Он против истинной веры ничего не имеет. Сам мне советовал и на службы ходить, и крестик носить нательный.