– Быть тебе новиком сегодня, пришел твой день, дитятко мое. Вот ты и вырос.
От такого предупреждения Андрей почувствовал в животе неприятный холодок. Такой же, как в детстве, когда однажды он забрался на крышу четырнадцатиэтажного дома и встал на самом краю, над заставленной машинами асфальтовой площадкой. Острое ощущение… Порыв ветра – и нет тебя больше, только пятно мокрое на земле останется.
– Всадник, княже! – крикнул с холма, стоявшего ближе к дороге, дозорный. – Сюда повернул!
– Коли один – стало быть, Радомир.
– Шесты не надо, княже! – вскинулся боярин. – Лесом на руках пронесем. Неча их раньше времени защитникам видеть.
– Таран на сани! – махнул рукой Крошинский. – Запрягай, чего стоите?
Холопы суетились, взнуздывая коней, укрывая их потниками, укладывая на спины седла. Шестеро крепких мужиков поволокли к саням таран: комель сваленной вчера сосны пятиметровой длины, в два обхвата, с четырьмя прибитыми поперечинами из молодых березок.
– Не потянет лошадь-то! – крикнул Зверев.
– Ништо, поможем! – откликнулся один из холопов. Выглядели они бодро, весело. Словно не на смерть собирались, а на дискотеку в деревенском клубе.
Двое холопов начали облачать князя в доспех – и Андрей наконец-то понял, почему литовец, словно баба, щеголял в тесных чулках. Надеваемые на ноги железные голени, бедра, сочленения сидели на Крошинском слишком плотно, чтобы их можно было надеть поверх теплых, свободных русских шаровар.
Через холм переметнулся всадник на рыжем скакуне, слетел с седла, упал перед князем на колено:
– Они вышли из замка, господин! Семь десятков ратных я насчитал, шесть оруженосцев. Идут под командой кавалера Карла. Кавалер Альберт, мыслю, при замке остался. С ним ратных пяток всего да дворня.
– С нами Бог! – встав, широко перекрестился Крошинский. – Милость Бога с нами, братцы! Не попустил Господь слезы лить над племянником моим, по воле Божией спасется он от мук полона жестокого, пыток и голода, по воле Господней и нашей доблестью обретет он свободу! Не посрамим рода нашего! Что скажешь, боярин? Не посрамим!
– Не посрамим, княже! Родичи мы ныне, и род у нас общий, и в детях твоих кровь общих наших предков течь станет.
– Не дадим… – Князь сел обратно: – Да быстрее вы, криворукие!
– Вторуша, – кивнул доверенному холопу Лисьин.