Хотел бы я знать, что он думает обо мне, таком не совсем белом и лишь местами пушистом? Между тем, какими мы видим себя, и тем, какими видят нас другие, дистанция, не преодолимая с обеих сторон.
Мой сосед слева медленно перебирал четки и ненавязчиво наблюдал за мной. Судя по всему, мимика хана и шамана сказала ему больше, чем мне. Четки навели меня на мысль, что он исповедует ислам. Я решил проверить догадку.
— Нет бога, кроме Аллаха, и Магомет пророк его, — произнес я тихо на арабском.
Вообще-то, монголам пофигу, какую религию ты исповедуешь.
Берке мягко улыбнулся мне и спросил на арабском:
— Ты — мусульманин?
— Нет, — ответил я, — но воевал против арабов и вместе с ними.
О том, что когда-то имел жен-мусульманок, решил не говорить. Мы завели с ним разговор об арабах, их культуре. Берке говорил о ней с придыханием.
Отвлекся только раз, чтобы ответить на вопрос Субэдэя о гуннах. К ним ушла большая часть оставшихся в живых половцев под командованием хана Котяна.
— Кстати, мне помогали половцы, которые были на службе у болгарского царя, — сказал я. — Это хорошо, что они ушли к гуннам. Когда мы придем туда и начнем с ними сражаться, половцы опять струсят, а за ними побегут и гунны. Дурной пример заразителен.
— Мы еще не решили, будем ли воевать с гуннами, — сказал хан Бату.
— Будем, — уверенно ответил я.
— И ты будешь участвовать в этом походе? — спросил хан так, будто заманивал меня в ловушку.
— Если не погибну раньше, — улыбнувшись, ответил я.
Бату посмотрел на шамана и весело засмеялся. Не знаю, что ему обо мне наговорил шаман, но, видимо, ответил я правильно.
Повернувшись к Берке, спросил на арабском, который, как я заметил, больше никто не понимал:
— Слева от Бату сидит шаман?
— Нет, — ответил Берке. — Это провидец. Он знает прошлое и будущее каждого человека, советует Бату, с кем иметь дело, а с кем нет.