Когда принесли еду, Родион обрадовался, но оказалось, что жевать он почти не может – так больно зубы и щёку. И жалко было мяса – здоровенный кусище, и пахло от него как-то особенно вкусно, совсем не так, как в детдомовской столовой, хотя повариха тётя Люба всегда старалась приготовить получше, её стряпню воспитанники любили! Особенно коврижки, которые она пекла на Новый год, и куличи на Пасху. Изюма она всегда клала много, больше, чем положено по рецепту, и это было очень вкусно. Если сторож Лексеич отправлялся на рынок за изюмом, все знали – весь детский дом! – что тётя Люба задумала плюшки ставить и вечером будет особенный чай!
Но этот кусок мяса с тёти Любиным никак уж нельзя было сравнить, а прожевать его Родион не мог.
Тонечка, поглядев на его мучения, заказала паштет и бульон.
– А мясо мы с собой заберём, – сказала она официанту, а на самом деле Родиону. – И потом разогреем. У нас же печка есть!.. Или вас попросим.
Родион проводил мясо глазами – он был уверен, что ничего им с собой не дадут, а официант его сам съест.
С паштетом дело пошло веселее, его не нужно было жевать, и бульон он выхлебал с удовольствием – Тонечка попросила положить яйцо и лапшу вместо овощей соломкой.
После еды непреодолимо захотелось спать, и он почти не помнил, как заплетающиеся ноги несли его по тихим и тёплым коридорам, как по воде. Потом Тонечка взбивала подушку, а Александр Наумович стаскивал с него футболку и штаны, а когда взрослые вышли, осторожно прикрыв за собой дверь, – он уже спал.
Он спал под одеялом, от которого пахло свежестью, постепенно согревался, и ему снились мать и лето – самое лучшее, что только может быть в жизни.
Утром жена объявила мужу – в полном соответствии с законами драматургии, – что так больше продолжаться не может.
…Она не хочет и не будет так жить!
С вечера они улеглись, как оловянные солдаты в коробку, каждый на своё место, руки по швам, и Тонечка долго сопела в темноте, надеясь, что муж заговорит первый, но он всё молчал, а потом как-то неожиданно оказалось, что уже утро, за окнами белый зимний рассвет, и лежат они в обнимку, и ей невыносимо жарко, но пошевелиться никак невозможно, потому что муж притиснул её к себе и пристроил на неё тяжёлую горячую ногу.
Она всё возилась.