Как на войне. И по ее законам, так, чтобы назад ни шагу. Понял?
— Так точно!
— Тогда ступай. И будь готов. Всегда будь готов. В любую минуту.
* * *— Хмырь!
— Я!
— Ко мне! На, примерь…
— Конопатый!
— Я!
— На примерку шагом марш!
Чудны дела — в шкафах под замками форма развешана. Офицерская, с портупеей, кобурой, фуражечкой, со всеми знаками различия и даже медальками на груди. И обувка уставная здесь же.
— Надевай.
Ладно сидит форма, как влитая. Потянуть, загнать складки сзади под ремень, фуражечку околышком посреди лба и, ладошкой прихлопнув, проверить.
— Стройся!
Стоит строй офицеров, один к одному, мысочки подобрав.
— Равняйсь!..
Подтянулись, рванули головы влево.
— Смир-на!
Выправились, глядят молодцами, словно в молодость свою фронтовую вернулись, где еще ни колючки, ни вертухаев, где хоть и смерть повсюду, но воля!
— На прав-во. Шагом марш!
Комната. На стене простыня расправлена. Тут же фотограф.
— Садитесь. Прямо. Голову чуть левее. Подбородок ниже. Еще… Замерли!
Вспышка!
— Теперь снимите, пожалуйста, френч.
А буквально через несколько часов — новое построение.
— Зига!
— Я!
— Ко мне… Шагом марш… Держи.
Удостоверение. С красными корочками. Офицера МГБ, а внутри фото… его! В форме. Той, которую выдали, с капитанскими погонами. Всё честь по чести, где надо, и лепуха синяя на уголке. На туфту не похоже.
— Капитан Левченко!
Тишина, никто не шелохнулся.
— Капитан, я, кажется, к вам обращаюсь.
Да, точно, Левченко Николай Васильевич. Так в ксиве, черным по белому написано.
— Я!
— Подойдите к столу.
Макнул перо в чернильницу, протянул ручку:
— Распишитесь вот здесь, в графе «личная подпись».
Дрожит рука, капают чернила с пера. Виданное ли дело — зэку ксиву гэбэшного капитана получать!
— Возьмите себя в руки, капитан. Не приговор подписываете. Вот так…
Промокнул пресс-папье. Протянул серую папочку.
— Ваше личное дело. Изучить послужной список: где кем служили, награды, выговоры, имена начальников.