Скажите, что вы хотели бы получить – и я сделаю все, что в моих силах.
Княжна огляделась и понизила голос:
– Слушай внимательно…
Вечером того же дня Корнелиус ван Торн в сопровождении дюжего слуги пришел в еврейский квартал Оберштайна, подошел к мрачному трехэтажному зданию, в первом этаже которого помещалась дешевая харчевня, и окликнул одноглазого типа, который подпирал плечом дверь этой харчевни.
– Братец, мне нужно повидать Исаака Пфальца.
– Кто такой Пфальц? – забормотал одноглазый.
– А как тебе вот это? – и Корнелиус вложил в ладонь одноглазого серебряный талер.
Тот попробовал монету на зуб, подбросил ее, спрятал в карман и проговорил, ухмыляясь:
– Ах, вам нужен Исаак Пфальц! Так бы сразу и сказали, сударь! – с этими словами он открыл дверь харчевни и сделал знак Корнелиусу следовать за собой.
Они прошли через общую комнату, где в чаду и духоте несколько десятков грузчиков и разносчиков пили шнапс и пиво, прошли кухню, где хозяйничал здоровенный чернобородый детина, и подошли к узкой лестнице с изъеденными жучком перилами.
– Поднимайтесь на самый верх, там вы его и найдете! – напутствовал ван Торна одноглазый.
Корнелиус со своим слугой поднялся на чердак и оказался в полутемной комнатке со скошенным потолком, где за конторкой сидел тощий тип с длинными сальными волосами. Услышав шаги, этот тип повернулся и уставился на гостей.
– Никак господин ван Торн! – проговорил он наконец с угодливой улыбкой.
– Бери выше, Исаак. Сможешь ли ты изобразить завещание покойной российской императрицы?"
"– Российской? Сударь, может быть, лучше написать завещание китайского императора или владыки Великой Татарии? С их почерком не будет никаких проблем.
– Исаак, если я говорю о российской императрице, значит, мне нужно именно ее завещание. И если ты этого не можешь сделать, я поищу другого умельца.
– Любезный сударь, вы можете искать хоть целый день, хоть два дня, хоть месяц, но не найдете никого лучше Исаака Пфальца.
– Но ты сказал…
– Я не сказал, что не могу. Подождите минутку, сударь… всего одну минутку…
Исаак подошел к сундуку, на котором, судя по всему, спал, снял с него мятую, засаленную постель, открыл сундук и принялся рыться в его содержимом, то и дело вынимая какую-нибудь бумагу, чтобы рассмотреть ее на свету.