Мне бы следовало подумать, прежде чем говорить. Как-то сгоряча получилось. Просто я так часто был один, а ты у меня совсем взрослая стала. А Пашка… Эля, должно быть, забрала сына из детского сада и зашла ко мне. Она приходит по вечерам. Я, вроде как, не против, – теперь, когда ты о нас знаешь. Хочешь, я попрошу ее уйти? – он с надеждой смотрит на меня. – Она поймет.
– Нет, – я говорю это искренне, пусть мой голос и глохнет от взгляда Снусмумрика, заметившего нас.
Обернувшись, мальчишка вскидывается и, позабыв о машине, кидается навстречу отцу.
– Нет, пап. Просто… Просто дай мне время привыкнуть, вот и все. Я слишком долго владела тобой единолично.
– Ох, Таня…
Я встаю и стягиваю со скамейки рюкзак. Стараюсь сделать вид, что я в порядке.
– Ну что, пойдем домой, дочка?
А я отвечаю:
– Пойдем. – Пусть ноги и не несут меня."
"Элечка все-таки уходит, оставив после себя запах вкусного ужина и особого женского тепла, никогда прежде не витавшего в этом доме. Мы говорим с отцом весь вечер – о нашем прошлом, моей учебе и всякой ерунде, и к тому времени, когда я ложусь спать, когда он заходит в комнату пожелать мне спокойной ночи, а после, забыв о времени, до полночи рассказывает о своей работе, присев на край кровати, – я вновь чувствую себя единственной и любимой.
Я ничего не говорю о Вовке, и он замечает это.
– Расстались, пап. Бывает, – признаюсь нехотя, не желая огорчать отца. Не мне упрекать его в нехватке материнского внимания и, как следствие, вылезших на поверхность комплексов. С тем, что меня тревожит и мешает жить, – я справлюсь сама, а сейчас стараюсь, чтобы новость прозвучала ровно и спокойно.
– Бывает, Тань. Правда, жаль, что мы с ним так и не познакомились. Но все наладится, дочка, не переживай. Обязательно наладится.
И я соглашаюсь:
– Конечно, пап.
Следующий день я просто сплю – крепко и без сновидений, незаметно уплыв за отметку «полдень». Даже не думала, что меня так убаюкают родные стены.