Может, и не очень дружная компания, но, судя по всему, в камере она имела особый вес, мало уступающий авторитету матерых уголовников славянской национальности. Об этом говорило хотя бы то, что кавказцы занимали целый угол и у каждого была своя шконка...
Чеченцы лишь однажды взглянули на Радика и, казалось бы, утратили к нему интерес. Но ему показалось, что этими единожды брошенными взглядами они «сфотографировали» его. А невнимание было лишь фикцией, за которой скрывался горячий интерес... Возможно, это ему лишь показалось.
– Мне долго так стоять? – обращаясь к браткам-славянам, спросил Радик.
– Ты чего такой нетерпеливый? – ощерила гнилые зубы противная ширококрылая морда. – Не видишь, чай люди пьют...
Радик пожал плечами. Ладно, он подождет, пока блатота чаек погоняет...
Ждал и дождался.
– Первоход? – снизошел до него гнилозубый.
– Да, в первый раз...
– Местов у нас нет, вот какая незадача.
– Под шконарем «петухи» спят, – покачал головой Радик.
– А ты не такой?
– Нет.
– Ну, это хорошо... По какой статье зачалился?
– Сто вторая.
– И кого ж ты, паря, замокрил?
– Да так, по пьянке...
Радик не стал вдаваться в подробности. Если здешние чеченцы не знали, кто к ним пожаловал, то пусть и дальше остаются в неведении... Но что-то подсказывало ему – чеченцы уже в курсе. И тюремное начальство тоже. Не зря же его на «сборке» целых три дня держали, видимо, камеру для него готовили.
– Баклан, значит... Ну, давай, баклан, пролетай на шконарь.
Радику показали на койку, которую без него занимали двое. Исхудавший толстяк с тоскливыми глазами и горбоносый еврейчик с наглыми глазами и пухлыми губами. Толстяк промолчал, а еврей сразу же объявил, что единственный лежак в их «плацкарте» уже продан – разумеется, ему самому, остались только сидячие места.
– А в глаз? – спокойно, даже с улыбкой спросил Радик.
Что не помешало наглецу ощутить шаткость своего положения.
– А что, ты так сильно устал, что тебе обязательно нужно прилечь? – протараторил он.
– Устал.
– Ну, ладно. Давай так, ты два часа, мы с Колей четыре часа, – еврей кивнул на потухшего толстяка. – Ты два часа, мы четыре...
– Давай.
Еврей пролежал на своем месте все четыре часа – и за себя, и за толстого Колю. Радик ничего не сказал. Если человек даже не пытается постоять за себя, пусть страдает.