— Но, ничего не соображавший от желания спать, я сильнее прижался к ней и крепко уснул.
Никогда впоследствии не удалось мне узнать у матери, сколько реального было в том, что́ сквозь смеженные веки, сморенный пудовым сном, то и дело проваливаясь в глухое беспамятство, видел я той ночью, а что — плод моего воображения.
Была вроде бы какая-то большая распря между отцом, матерью и Аделей, протагонисткой всей сцены, распря, как мне теперь представляется, решающего значения. Если мои попытки угадать ускользающий ее смысл все еще тщетны, виной тому наверняка пробелы памяти, слепые пятна сна, которые пытаюсь я заполнить домыслом, предположением, гипотезой.
Тут будет реклама 1
Безучастный и ничего не соображавший, я снова и снова уплывал в глухое неведение, меж тем как на провалившиеся веки слетало дыхание развешанной в отворенном окне звездной ночи. Она дышала чистыми вдохами и, внезапно сбрасывая со звезд прозрачную завесу, заглядывала с высоты в мой сон стародавним своим и вечным обличьем. Луч далекой звезды, запутавшейся в моих ресницах, разливался серебром по слепому белку глаза, и сквозь щелки век я видел комнату в свете свечи, увязшей в неразберихе золотых линий и зигзагов.
Тут будет реклама 2
Но, возможно, сцена эта произошла когда-то еще. Многое говорит за то, что я был ее свидетелем гораздо позже, когда однажды, закрыв лавку, мы возвращались с матерью и приказчиками домой.
На пороге нашего жилья мать изумленно и восторженно вскрикнула, ослепленные приказчики остолбенели. Посреди комнаты стоял великолепный латунный рыцарь, настоящий святой Георгий, увеличенный кирасой, золотыми латами нараменников — всею бренчащей амуницией начищенных золотых блях.
Тут будет реклама 3
С удивлением и радостью узнал я встопорщенные усы и ощетинившуюся бороду отца, торчавшую из-под тяжкого преторианского шлема. Панцирь волновался на возбужденной его груди, латунные кольца, словно тулово огромного насекомого, дышали щелями. Увеликаненный доспехом, в блеске золотых блях, был он подобен Архистратигу воинств небесных.
— Увы, Аделя, — говорил отец, — тебе всегда были неинтересны проблемы высшего порядка.
Тут будет реклама 4
Всюду и всегда ты перечеркивала начинания мои вспышками бессмысленной злобы. Но, закованному в доспехи, мне смешна сегодня щекотка, которою приводила ты безоружного меня в отчаяние. Бессильное бешенство понуждает сегодня твой язык к достойным сожаления словопрениям, примитивность которых и непритязательность мешаются с тупостью. Верь мне, только печалью и состраданием наполняют они меня.
