Учитель рылся в глубоком стеклянном шкафу, заваленном старинными фолиантами, стародавними иллюстрациями, гравюрами и редкими изданиями. Сопровождая показ эзотерическими жестами, он листал перед нами старые литографии сумеречных ландшафтов, ночные заросли, аллеи зимних парков, чернеющие на белых лунных дорогах.
В сонной беседе неприметно текло время и, неравномерно длясь, словно бы вязало узлы уходящих часов, целиком заглатывая невесть куда пустые промежутки дления. Неприметно, без перехода, орава наша вдруг обнаруживала себя уже на обратной дороге, на белой от снега тропе шпалеры, обведенной черной и сухой каймой кустарника.
В черной парковой чащобе, в мохнатой шерсти зарослей, в ломком хворосте попадались ниши, гнезда глубочайшей пушистой тьмы, полные путаницы, тайных жестов, беспорядочного разговора знаками. В гнездах этих было укромно и тепло. В ворсистых наших пальто мы устраивались на мягком нехолодном снегу, грызя орехи, которыми в ту весноподобную зиму была полна лещинная чащоба. В зарослях беззвучно пробегали ласки, ихневмоны и куницы, продолговатые и на низких лапках меховые принюхивающиеся зверьки, смердящие овчиной.
Потихоньку фосфоресценция весеннего снега мутнела и погасала, наползали густые и черные предрассветные мраки. Кто-нибудь из наших засыпал в теплом снегу, кто-то угадывал на ощупь в невнятице парадных свои жилища, ощупью же входил в темные нутра, в сон родителей и братьев, в продолжение их глубокого храпа, который и догонял на поздних своих дорогах.
Ночные сеансы были исполнены для меня таинственного очарования, потому и теперь, решив, что не позволю себе задержаться ни на минутку дольше, я не мог не воспользоваться возможностью, пусть мимоходом, но заглянуть в рисовальный класс.