– Викоша, – почти ласково проговорила она сорванным голосом.
Немировский не услышал, он саданул себя кулаком в лоб.
– А-а… К-а, – пробормотал он. – Так вот же в чем дело!
Сбивая на пути стулья, Виктор Филиппович бросился в кабинет. Там начал вырывать ящики из письменного стола так, что они отлетали на ковер, пока не нашел картонный кубик в масляных пятнах. Зубами разорвал приклеенный клапан и проверил содержимое. Девять патронов были на месте. Он сунул в карман коробку.
– А-а… К-а, – повторял он. – Ладно-ладно, будет вам!
Ольга Петровна попыталась встать у него на пути, но Виктор Филиппович смел ее в сторону.
– Что… ведьмы черные слетелись, – проговорил он зло и устало. – Все ведь перед глазами, а я как слепой был… Гришка жизнь отдал, а я… Ну, ничего, он не смог, уж я постараюсь, закончу начатое, как брат попросил.
Немировский выскочил в сад и побежал к улице. Ирина кинулась следом, выскочила на крыльцо дома.
– Викоша! Вернись! Прости! – кричала она так, что ее слышала вся улица. Даже городовой на дальнем посту встрепенулся. Все было напрасно. Виктор Филиппович убегал все дальше в ночь, исчезая и растворяясь в ней.
Ольга вышла следом, закутывая голову в теплый платок.
– Все плохое кончается, – проговорила она.
Ирина дрожала от холода.
17В Каретном ряду в доме Мошнина давненько прописался один из московских театров-табакерок. Прозвище, каким наградил театр один известный репортер, к курению вообще и к табаку в частности отношения не имело. По сравнению с императорскими Малым или Большим театрами этот зрительный зал со сценой мог бы поместиться где-нибудь позади кулис, как табакерка в кармане. Тут играли спектакли артистический кружок любителей, потом давались немецкие спектакли, а с год назад театр арендовал бойкий антрепренер, который дал ему свою фамилию «Виоль», а вместо пьес, повышающих моральный дух москвичей и заодно решающих великие вопросы бытия, открыл кафешантан.
Афишу Пушкин читать не стал. Он имел представление, чем развлекают в этом театре.