– Я уже перестала понимать, где у него заканчивается пьяный бред.
– Что такого странного он говорил?
– Про какое-то «а-ка»… Вдруг вскочил, ударил себя по лбу, словно разгадал загадку… Потом за патронами побежал. И все приговаривал: «Где все началось, там все и кончится»… Вел себя как безумный.
– Не предполагаете, о чем шла речь? – спросил Пушкин, поглядывая на скатерть, чистую и гладкую.
– И знать не хочу, – ответила Ирина, не отрываясь от окна.
– Куда Виктор Филиппович мог пойти на ночь глядя?
– Куда угодно… Хоть к любовнице…
– Так спокойно об этом говорите?
Ирина Петровна подошла к столу и села напротив него.
– Я готова ко всему, – проговорила она спокойно. – Знаю, что у него кто-то есть, другая женщина, роман или что-то в этом роде. Но мне непозволительно ревновать.
– В таком случае позвольте один вопрос, – сказал Пушкин, стряхнув незаметную пылинку с колена. – Не могли бы описать призрака, который преследовал Виктора Филипповича?
Его одарили взглядом, которым награждают сумасшедших. Или зарвавшихся наглецов.
"– Смеетесь надо мной, господин Пушкин?
Он вынул черный блокнот, раскрыл и приготовил карандаш.
– Не было такого намерения, госпожа Немировская. Я бы хотел получить описание привидения.
Ирина сделал резкое движение, как будто хотела выставить его вон, но сумела взять себя в руки и отошла к буфету, прислонившись спиной.
– Как это возможно?! Это дух… Бестелесное… Необъяснимое…
– Вы же его видели?
– Да! Видела! – выкрикнула она.
– Значит, можете описать, – деловито сказал Пушкин.
– Это… Это… Невозможно… У него нет лица… Это что-то такое бесформенное, от чего кровь стынет в жилах…
– Какого цвета?
Она не поняла вопрос.
– Какого цвета был призрак? – уточнил Пушкин, по-игрывая карандашом над пустым листом. – Черный? Белый? Кровавый? Зеленый?
– Скорее… прозрачный…
– Что так пугало вас и Виктора Филипповича в прозрачном духе?
– Не могу объяснить словами… Это не поддается словам. Не желаю вам когда-нибудь увидеть нечто подобное.
Блокнот вернулся в карман. Пушкин встал, показывая, что визит его окончен.
– Кстати, хотел спросить: отчего ваша сестра, Марина Петровна, надела траур?
– Мы по-прежнему очень близки, – ответила Ирина. – Ольгино горе – это наше горе. Я и Мариша не могли поступить иначе.
Зазвенел дверной колокольчик. Ирина Петровна бросилась с такой прытью, будто Пушкин намеревался опередить. Из сеней раздавался шорох снимаемой одежды, за которым трудно было различить шепот.