Ну, видно, она попалась на глаза жандарму."
"– Одного не пойму, Лёшенька, каким же финтом ты барышню от жандармов спас? – спросил Лелюхин.
– Добрым словом и доводами рассудка, – ответил Пушкин, невольно вздрагивая, когда теплый воздух помалу отогревал промерзшее тело.
– Хорошее дело! А то засадил бы он птичку милую так, что белого света не увидела бы.
– Нет, он бы ее пристрелил.
Василий Яковлевич подумал, что приятель с усталости мелет чепуху, но счел за лучшее не углубляться. И тут он звонко шлепнул себя по лбу.
– Да что же! Совсем из памяти вышибло! Нашел тебе пристава!
Для удовольствия старого чиновника Пушкин притворился, что забыл о своей просьбе.
– Какого пристава? – старательно изображая удивление, спросил он.
– Да того самого – хозяина Городского участка в семидесятых годах.
Пушкин вздрогнул слишком натурально.
– Поехали, Василий Яковлевич, – сказал он так уверенно, что у Лелюхина не осталось шансов отказаться. И мысленно добавил: «Промерзшему мороз не страшен».
Старый пристав жил на Петровских выселках, невдалеке от Петровского парка и дворца.
Афиноген Дмитриевич Брылкин был из стальной когорты приставов, которые чуть не в одиночку держали Москву в узде. Лелюхин помянул знаменитых приставов Замайского и Муравьева, которых боялись и уважали не только воры, но и полицейское начальство. Чем Василий Яковлевич откровенно восторгался. А потому сравнил Брылкина с легендарным Андреем Михайловичем Смолкиным, «Сухаревским губернатором», как называли его.
Бывший пристав Городского участка оказался старым только для службы. С виду это был крепко сбитый, приземистый мужчина, не слишком седой, с грубоватым лицом и цепкими, колючими глазами. Проводив в «горницу», как он назвал гостиную, протянул ладонь и сжал стальным захватом, сверля глазами. Рука Пушкина онемела, но он выдержал, чем заслужил уважение хозяина.
Брылкин пригласил гостей за стол. Как раз пыхтел самовар.