Ничего подозрительного не заметила. А потому перешла на другую сторону. Часто оглядываясь, будто готовилась пуститься наутек.
Замерзший швейцар, окинув даму взглядом, открыл перед ней входную дверь. В холле было пустынно. Из ресторана доносилась музыка. Дама подошла к конторке портье, который куда-то отлучился. Ждать пришлось недолго. Заметив, кто его дожидается, Сандалов чуть не оступился на лестнице. И чуть было не повернул обратно. Трусость не красит, ему пришлось идти до конца. То есть до своей конторки. На даму он старательно не взглянул, хотя она дарила ему чарующую улыбку.
– Что вы здесь делаете? – процедил сквозь зубы Сандалов.
– Варежку потеряла, – ответили ему. – Варежку мою не находили? Очень мне она дорога.
– Не было никакой варежки. Уходите.
– Гоните одинокую даму? В ночь?! Хороша гостиница, нечего сказать.
Сандалов собрал всю выдержку, какая у него осталась после тяжелого дня.
– Сейчас рано. Его еще нет…
– Неужели?
– Он прислал телеграмму. Приедет утром из Петербурга. Потерпите…
Дама легкомысленно повертела карандашом, который оказался на раскрытой конторской книге.
– Ох, трудно терпеть. Что-то дела не заладились. Надо сыграть ва-банк. Есть с кем?
– Завтра, все завтра, – одними губами ответил Сандалов. – Сейчас уходите, нас могут видеть.
– Пустяки. Да кому какое дело, что гостья с портье говорит?
– У нас полиция. Ловят кого-то, быстро уходите…
Как видно, Сандалов нашел волшебное слово, которое подействовало. Дама исчезла так быстро, как будто ее и не было. А портье стер со лба набежавший пот.
20Свешников обижался, но полицейскую пролетку дал. Ехать пришлось через пол-Москвы. Город по старой привычке рано ложился спать. На утоптанных улицах редко встречались прохожие, редко проносились сани и лихачи, редко топтались постовые. В окнах домов мерцал теплый семейный свет, маня уютом и негой дома. Ольга молчала, молчал и Пушкин.
Пролетка въехала в сонное Замоскворечье, покружилась и встала у крепкого дома на Большой Татарской улице.