Закон воровской, закон неписаный, но которого всяк держался при свете дня, отступал ночью. В темноте не было на Сухаревке закона. Никакого. Наступало безраздельное беззаконие. С ранними сумерками даже лихие головушки убирались отсюда кто куда. Что творилось на проулках меж торговых рядов ночами, даже свои не знали, не то что полиция. С поздних часов полиция сюда не совалась. Что удивительно, бесстрашный обер-полицмейстер объезжал Сухаревку стороной.
Темнота готовилась поглотить своим чревом рынок. Фонарей тут никогда не бывало.
– Мать честная, – сказал он, присвистнув. – Куда ж ты лезешь? Или совсем разума лишилась?
– Нужда заставила, – ответила Агата, не оборачиваясь на долетевший крик. Не повезло кому-то, бывает.
Куня выразительно сплюнул.
– Ради перстенька, что ль, головой рискуешь? Из-за копеек? Так я ведь больше не дам, не пожалею.
– Тут другой оборот выходит. Мне понт пустили[5].
– Тебе?! – Куня поймал тулуп, съехавший от удивления, не иначе.
– Затем и пришла.
– Что взяли?
– Мой товар, рыжье и сверкальцы[6].
– И много? – только и спросил Куня и сразу исправился: – Что это я сморозил? За колечком не пришла бы.
– Пришла потому, что уговор держу. Так ведь?
Куня молча кивнул.
– А добрый человек моего купчика перехватил и вычистил, – сказала Агата. – И порешил. Обида у меня большая, Куня. Справедливости хочу.
Разговор становился слишком серьезным. Куня запахнулся в тулуп, будто тулуп защитит от неприятности.
– Когда?
– Вчера к ночи. В «Славянском базаре».
– Не наши. Туда дорожка не протоптана.
– Слишком жирный кусок взяли. Мой кусок.
– Не было такого. Я бы знал.
– Конечно, знал бы. Как же иначе?
– Постой, – Куня насторожился. – Ты это о чем?
– О том, что мое к тебе приплыло, к кому же еще.
Прямое оскорбление Куня спустил, благо свидетелей не было, никто не слышал. Хотя кто его знает, где чужие уши торчат.
– Чего хочешь? – спросил он.
Перед громадным мужиком Агата стояла, как ягненок перед волком. Но ягненок был слишком дерзкий.