Ежели нарисуешься — сам и ответишь, меня не приплетай. А то до СИЗО не доживешь, прямо в ИВС[26] тебя и похоронят. Усек?!
— Усек, — я благодарственно прослезился и часто покивал головой. — Спасибо вам. И не беспокойтесь — со мной в тылу ничего не случается. Специфика работы такая…
В тот же вечер Вовка посадил меня на скорый поезд и, вручив ритуальную жареную курицу (постаралась дочь бригадира) с коньяком, туманно намекнул на необходимость соблюдать конспирацию — наверно, Белый его настропалил.
"В Константинов я прибыл спустя сутки с небольшим и без особых приключений — как и обещал бригадиру. Разумеется, можно было обернуться гораздо быстрее, прибегнув к услугам Аэрофлота, но я еще не был готов к тому, чтобы невозмутимо прошествовать через металлоискатель и пройти походкой пеликана два десятка шагов под перекрестьем изучающих взглядов линейных ментов, дежурящих в аэропорту.
В процессе путешествия у меня, как и у других пассажиров, проверяли документы — не потому, что искали кого-то конкретно, а из-за какой-то сволочи, взорвавшей последний вагон прошедшего перед нами пассажирского поезда. Проверяющий лишь мельком зыркнул на мой паспорт, затем посвятил секунду благоухающему эссенцией пенсионеру и двинулся далее — мы были для него малоинтересны. Искали «чехов» — судя по сплетням, это они пакостили на магистрали.
Родной Константинов меня не обрадовал. Оказавшись на привокзальной площади, я вместо томительно-радостной ностальгии, которой вроде бы положено грызть душу при возвращении на круги своя после продолжительного отсутствия, вдруг ощутил, что испытываю совсем иные чувства… Чувства, возникающие у диверсанта, высадившегося втихаря на вражьей территории.