Тот, едва стоило черной реке успокоится в своим гранитном саване, тут же врывался сквозь многочисленные щели и прорехи в наспех заколоченных окна.
Он, уже перебравшись в больницу на холме с видом на город и парк, читал книжку, про мальчика в чулане под лестницей. Что же — было время, когда он с радостью поменял бы ту каморку с кроватью и рамой без стекла, на любой подобный чулан. Просто потому, что у того мальчика имелись ноги, руки и, самое главное, тот обладал возможностью ими пользоваться.
Он — нет.
Хаджар мысленно улыбнулся сам себе — почему он вспомнил о нем именно сейчас.
Ах да.
Холод."
"Холод приносил с собой освобождение. От запахов, от надоедливых детей, запертых вместе с ним, как пауки в банке, на осколке мира, который так тщательно пытались не замечать снующий по улице люди. Как на неудачное пятно на необыкновенно изящном и стройном полотне.
Они проходили мимо, оставляя газеты на автобусной остановке, куда выходило его “окно”. Спешили дальше, туша окурки и бросая бычки в урну. Чаще мазали, чем попадали. Некоторые, куда реже, чем те, что — нет, подходили поближе и, подняв все еще дымящийся билет к тому, во что верили в часы забвенья разума, снова выбрасывали в урну. На этот раз — надежно и без … как это говорилось… Хаджар почти забыл это слово — … понтов? Да, наверное, именно так.
Порой его взгляд пересекался с глазами подошедших к урне.
Хаджар помнил, что тот, кто лежал в каморке, не злился на них. Только часто сравнивал, кто из них двоих — больший узник. Он, лежащий в обосранном, обсосанном, испачканном грязью и пролитыми “лекарствами” белье или они.
Запертые в своих костюмах, посаженные на цепь бесконечной вереницы дней, где бессмысленный понедельник сменялся безнадежным вторником, а за ним среда, четверг и короткое счастье пятницы, когда можно забыться в баре через дорогу. Затем немного отсохнуть в субботу, прийти в себя в воскресенье, а затем вновь броситься в гонку по колесу безвременья.
Его он тоже видел. Слышал. Иногда чувствовал. Зимой.