— Мадемуазель…
Они остались одни. Бэмби уже надевала голубое пальто. Она чувствовала себя свежей, отдохнувшей, потому что хорошо умылась, тщательно причесалась, хотя в дверь туалета стучали.
Жоржетте Тома вблизи можно было дать лет тридцать, у нее было бледное лицо, обрамленное черными как смоль волосами, большие, как у Бэмби, голубые глаза. И этот тревоживший Бэмби взгляд, который она тотчас же отводила, когда глаза их встречались.
Жоржетта хотела поговорить с ней. Ей нужно было поговорить с ней. Просто необходимо было поговорить с ней.
Но ей нечего было сказать. Бэмби сразу же поняла это. Молодая женщина продолжала:
— Вы видели того человека вчера вечером, просто ужасно.
Сказала не слишком уверенным тоном, как бы умоляя, чтобы ей ответили.
— О, знаете, всякое случается, — ответила Бэмби. — Не переживайте из-за этого.
Она взяла чемодан, собираясь выйти из купе. Но Жоржетта Тома встала между ней и дверью, стараясь удержать ее, повторяя:
— Просто ужасно, что существуют такие люди.
Бэмби подумала: откуда она знает мое имя? И сразу же в голове промелькнуло: он, вероятно, попытается выйти через буфет или служебные помещения, что за идиот, мне надо его догнать.
В конце концов она отстранила молодую женщину, сказав ей:
— Прошу вас, пропустите меня, меня ждут.
Странно, но она почувствовала, что им обеим страшно.
— Что вам от меня надо, в конце концов? Пропустите же меня!
«Что ей от меня было надо?» — думала Бэмби, проходя мимо Центрального рынка; от резких запахов, доносившихся оттуда, ее подташнивало.
Ноги сами привели ее на улицу Реомюра. Она покинула контору днем, не дав никаких объяснений, в первый же рабочий день. Завтра ее выставят за дверь. Бывают вечера, когда кажется, сам Господь Бог против тебя ополчился.
Ее взяли на работу заочно, по письму, положившись на ее диплом, с окладом в 88 тысяч франков в месяц минус взносы на социальное страхование, плюс тринадцатая зарплата, оплата транспортных расходов и комната под самой крышей на улице Бак с водопроводом и газовой плиткой."
"Завтра мсье Пикар, сообщив ей, что она уволена, вероятно, отберет у нее и комнату. Господь Бог не оставит ей ничего.