Мне захотелось вцепиться в его наглую рожу, расцарапать ее, но руки были связаны, и я сделала единственное, что было в моих силах – потянулась к нему и укусила в щеку, которая маячила прямо перед моим лицом. Укусила так сильно, как только смогла.
Я почувствовала во рту вкус крови, а Валентин заорал как резаный, отскочил от меня, схватился руками за лицо, попятился, налетел на стул и грохнулся. При этом он ударился головой о цементный пол и завизжал еще громче, уже в каком-то ультразвуковом диапазоне – как поросенок, которого режут на ветчину.
Я сплюнула его кровь – еще заразишься от него какой-нибудь гадостью. Да и просто противно. Конечно, приятно было смотреть, как он корчится на полу, но времени у меня мало, вот-вот вернется Петрович, а как этим временем воспользоваться? Как развязать руки?
Я с трудом поднялась со стула, шагнула вперед. То есть, только попыталась шагнуть – ноги были связаны, и я чуть не упала, с трудом удержав равновесие. Тогда я запрыгала вперед, как воробей.
"Связанные ноги ужасно мешали, но я все же сделала несколько шагов… Нет, далеко я так не уйду.
И тут из темного угла появился человек. В первый момент я испуганно вскрикнула – подумала, что это кто-то из людей Петровича, но потом разглядела поношенный ватник, мятую кепку и узнала своего знакомого Витю.
– Витюша, это ты! – Я обрадовалась ему, как родному. – Развяжи меня, ради бога! И скорее, а то сейчас Петрович придет!
– Не придет, пока ему не позволят! – ответил он загадочно.
А потом вложил два пальца в рот и громко свистнул.
– Идем скорее! – повернулся он ко мне. – Надо прятаться!
Из цеха донесся свист. Петрович поднял голову, прислушался. Кто это мог свистеть?
Вдруг он понял, что вокруг него что-то изменилось. Собаки исчезли, как будто снова слились с туманом, из которого незадолго до того возникли.
Петрович перевел дыхание, подвигал руками и ногами, чтобы восстановить кровообращение, и тотчас бросился в цех. У него было чрезвычайно неприятное предчувствие…
И оно его не обмануло. Валентин, этот идиот, корчился на полу в луже крови. Он уже не кричал, а только по-детски обиженно хныкал. Но это ерунда, мелочь.
Самое главное – там, где он оставил связанную девчонку, никого не было. Стоял только пустой стул.