Хадсон расправился с несколькими кусочками жареного лука, прежде чем ответить. Когда он заговорил, голос у него был тихим и задумчивым. Он вновь будто состарился на несколько лет, и это разбило Мэтью сердце.
— Я спекся, — сказал Хадсон. — Я больше не в состоянии тебя защитить.
— А кто тебя об этом просит? Я и сам могу за себя постоять.
— Я знаю. — Хадсон нехотя натянул на лицо слабую улыбку. — А кто тебя этому научил?
Мэтью наклонился к Хадсону и подкрутил фитиль масляной лампы, стоявшей на столе рядом с его койкой.
— Послушай, — вздохнул он, когда в комнате посветлело, — ты «спекся», только потому что сам так считаешь. Неужели ты до сих пор не понял, что у тебя не было выбора? Ты должен был убить Фалькенберга. Голгофа лишила его рассудка. Ты спас множество жизней, которые он мог отнять, потому что в своих фантазиях вновь перенесся на поле боя. Так что, прошу тебя, прекрати жалеть себя. Это бессмысленно и не приносит тебе никакой пользы. Только вредит.
В свете лампы Мэтью заметил, как в глазах Хадсона на мгновение вспыхнул красный огонек, который вполне мог быть отголоском его прежнего гнева, всегда готового вырваться наружу.
— И это все? — почти раздраженно спросил Мэтью. — Неужели после всего, через что ты прошел, ты просто сдаешься?
Хадсон не стал ничего отвечать, а только продолжил есть.
— Брось, ну не ради меня ведь ты решил привести себя в порядок, верно? Ты сделал это ради женщины.
Хадсон запил еду, комом вставшую в горле и хрипло сказал:
— Охотница на ведьм. Нелепица какая-то. Но… красивая, не так ли?
— Очень красивая, — не стал спорить Мэтью.
— Испанка, — продолжил Хадсон. — И не слишком жалует англичан.
— И, тем не менее, она попросила принести тебе еду.
Мэтью лгал, но сейчас попросту не видел другого выхода. Ему в голову не приходило ничего лучше.
— Для этого должна быть какая-то причина. Если бы ты выбросил из головы то, что случилось с Фалькенбергом, и…
— Я сделал то, что должен был сделать.
— О чем ты говоришь?
Хадсон покачал головой.