Я с сожалением откидываю полюбившееся мне одеяло и пытаюсь сесть, но что-то не дает спустить ноги с кровати.
Оказывается, говнюк на ночь пристегнул меня к постели.
Интересно, чтобы что? Чтоб не уползла голая по снегу в город?
Ладно хоть руки не додумался привязать…
Очень хочется Бергмана треснуть, но у мужиков по утрам эрекция, и мало ли какая ответочка мне прилетит… Ну не… Жить охота.
Покряхтев, я стаскиваю с себя мягкие поножи и, пошатываясь, бреду в ванную, где встречаю свою комом брошенную на стиралку одежду.
Поплескав в лицо, я разглядываю себя в зеркале.
Я не только чувствую себя, как оттраханная, и я выгляжу так же.
Сытый блеск глаз, распухшие губы, раздражение на щеке и горле от жесткой щетины, бледные следы от пальцев на груди, подозреваю, что на заднице тоже найдутся.
В организме царит удовлетворенность.
Это все, конечно, зашибись, но что ж так плохо-то…
«Ты привыкнешь».
Капец. Постоянная женщина Бергмана, наверно, может представлять легкую атлетику на Олимпиаде.
Пофиг, который сейчас час, если я не полежу в горячей воде хоть тридцать минут, я уже к вечеру не смогу нормально ходить. Я уже как матерый кавалерист.
Во избежание нападения противника я дверку закрываю изнутри.
Ничего не знаю.
Пусть ищет другой санузел. Если что, я готова держать оборону.
Однако Бергман, видимо, тоже вчера выложился, потому что отмокнуть мне удается без постороннего вмешательства.
Я, разумеется, еще вчера догадывалась, что утром мне будет грустно, но почему-то это не сподвигло меня ни на какие решительные действия. Прямо говоря, мое сопротивление носило откровенно завлекающий характер.
Более того, по мере окончательного пробуждения меня все сильнее одолевало желание ворваться в спальню и схватить Германа за грудки с извечным женским вопросом: «Что между нами?».
Останавливают меня только физическая слабость и опасения, что объясниться Бергман захочет в другой плоскости.
И вот я мокну и прикидываю хрен к носу.
Вроде как мне ничего не обещали, но сказали, что привыкну.
Договор точно пошел по тому самому месту, которое сейчас жалуется громче всего, но его никто не слушает.