Все это постоянно напоминало ему о Балларде Макгрегоре, которого с некоторых пор Томас считал своим злейшим врагом.
— Он уехал. Все, забудь о нем! — раздраженно сказала Сара. — Мы женаты всего неделю. Над нами будут смеяться, если ты в свой медовый месяц вдруг зачем-то умчишься на Дикий Запад.
— Громче, чем сейчас, смеяться уже не будут, — ответил Томас и налил себе бренди. — Они видели, что со мной сделал этот дикарь с фронтира. Эти городские трусы боятся со мной связываться, поэтому так смакуют мое поражение.
— Ты делаешь из мухи слона. Люди здесь так боятся тебя, что теперь, когда он уехал, они быстро перестанут хихикать. В любом случае скоро все это забудется.
— Но я-то этого не забуду никогда. Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, у меня раскалывается голова, и я вспоминаю об этом. Этот негодяй отнял у меня Кловер. Он отказался продать мне жеребца, помешал отомстить Грендаллу и дважды избил меня. Никто не смеет выставлять меня дураком.
— Что ж, прекрасно, делай что хочешь, но только сам!..
Томас посмотрел на Сару:
— Что? Моя дорогая женушка отказывается помогать мне?
— Да, отказываюсь! Я не поеду неизвестно куда, ради того, чтобы ты смог отомстить какому-то дикарю и этой замухрышке. Хочешь отомстить — прекрасно, занимайся этим сам!
Он подошел к кушетке, на которой она сидела, и коснулся ее щеки.
— Насколько мне помнится, он отверг и тебя. Разве тебе не хочется, чтобы он заплатил за твое унижение?
— Если бы он был тут, поблизости, возможно, и захотела бы. Но его здесь нет. Он в сотнях миль отсюда. Я не считаю нужным тащиться в дикую глушь, чтобы дать ему еще один шанс унизить меня.
— Прекрасно! — Томас допил свой бренди и со стуком поставил стакан на стол. — Оставайся здесь. Но пока меня не будет, постарайся вести себя прилично.
Когда он выходил из комнаты, Сара лишь покачала головой. Как только Томас понял, что ему не удалось убить лошадь и лишить жизни Балларда, он начал вести себя как безумец. Но она надеялась, что с отъездом Балларда Томас забудет о своих бредовых идеях. Когда Томас понял, что его нос навсегда останется искривленным, острое желание заставить лесного дикаря дорого заплатить за его поражение только усилилось.