То есть шантажа и мучений было больше, чем собственно ужина.
Ром грустно усмехнулся.
– И ни слова от матери?
– Да.
– Не понимаю, каким образом у этих людей родилась ты.
– Я сама не понимаю. Слава богу, что не надо общаться с ними каждый день. Работать постоянным разочарованием тяжело.
Он приподнял темную бровь.
– Мой младший братец охотно поделился бы опытом.
– Остроумно.
– Я стараюсь.
– Что сказано за столом, останется за столом, ладно, Ром?
– Я никому ничего не скажу. Если Рул не заметил этого за столько лет, не мое дело вправлять ему мозги.
"Проблема заключалась в том, что, по-моему, мы с Рулом вовсе не были такими уж противоположностями. Конечно, его с головы до пят покрывали татуировки, и он носил металлические заклепки там, где я – жемчуга и антикварные камеи, но мы оба пытались выйти за рамки, навязываемые нам окружающими. Мы оба в муках общались с родителями – и оба любили Рома и Реми до умопомрачения.
– Я пыталась вытащить Рула из депрессухи с тех самых пор, как умер Реми. Но становится только хуже, а не лучше. Не может же он вечно катиться по наклонной, – сказала я.
Ром вздохнул. Мы встали, вышли на улицу.
– В конце концов, сестренка, у нас никого нет, кроме друг друга, поэтому неважно, как нам тяжело – нужно просто не вешать нос.
Я крепко обняла его и потерла замерзшие руки. Прижав фотографию к груди, вздрогнула, когда холодный вечерний ветер пробрался под шарф.
– Легко тебе говорить, ведь ты за океаном. Большую часть времени мы с Рулом пытаемся как-то ладить. Но твои родители дышат мне в затылок, а мои просто игнорируют меня.
– Ты сама сказала, Шоу – ты уже не ребенок. Справишься, я в тебя верю.
Ром всегда был таким. Он всех пытался защищать и желал близким только лучшего. Я попросила его позвонить до отъезда и отправилась домой. У Эйден выдался редкий выходной, подруга устроилась в гостиной, обложившись книжками. Она усердно занималась, вдобавок включив радио на полную громкость, а потому даже не услышала, как я вошла. Всю неделю Эйден приставала ко мне насчет Рула.